Новь

от итальянцев; а услышал Россини и подумал «Э! э!»; увидел Рафаэля — «Э! э!..» — и этого Э! э! нашим молодым людям совершенно; достаточно; и они за Скоропихиным повторяют: «Э! э!» — и довольны, представьте! А в то же время народ бедствует страшно, подати его разорили вконец, и только та и совершилась реформа, что все мужики картузы надели, а бабы бросили кички...

А голод! А пьянство А кулаки!

Но тут Машурина зевнула — и Павлин понял, что надо переменить разговор.

—Вы мне еще не сказали, — обратился он к ней где вы эти два года были, и давно ли приехали, и что делали,

икаким образом превратились в итальянку и почему ...

—Вам все это не следует знать, — перебила Машурина, — к чему? Ведь уж это теперь не по вашей части. Паклина как будто что-то кольнуло, и он, чтоб скрыть свое смущение, посмеялся коротеньким, натянутым смехом.

—Ну как угодно, — промолвил он, — я знаю, я в глазах нынешнего поколения человек отсталый; да

иточно, я уже не могу считаться... в тех рядах... — Он не закончил своей фразы. — Вот нам Снапочка чай несет... Вы выкушайте чашечку да послушайте меня...

Может быть, в моих словах будет что-нибудь интересное для вас.

Машурина взяла чашку, кусочек сахару и принялась пить вприкуску.

431

Паклин рассмеялся уже начисто.

—Хорошо, что полиции здесь нет, а то итальянская графиня... как, бишь?

—Рокко ди Санто-Фиуме, — с невозмутимой важностью проговорила Машурина, втягивая в себя горячую струю.

—Рокко ди Санто-Фиуме, — повторил Паклин, —

ипьет вприкуску чай! Уж очень неправдоподобно! Полиция сейчас возымела бы подозрения.

—Ко мне и то на границе, — заметила Машурина, — приставал какой-то в мундире; все расспрашивал; я уж и не вытерпела: «Отвяжись ты от меня, говорю, ради бога!»

—Вы это по-итальянски ему сказали?

—Нет, по-русски.

—И что же он?

—Что? Известно, отошел!

—Браво! — воскликнул Паклин. — Ай да контесса! Еще чашечку! Ну так вот что я хотел вам сказать. Вы вот о Соломине отозвались сухо. А знаете ли, что я вам доложу? Такие, как он — они-то вот и суть настоящие. Их сразу не раскусить, а они — настоящие, поверьте; и будущее им принадлежит. Это — не герои; это даже не те «герои труда», о которых какой-то чудак — американец или англичанин — написал книгу для назидания нас, убогих; это — крепкие, серые, одноцветные, народные люди. Теперь только таких и нужно!

432

Вы смотрите на Соломина: умен, как день, и здоров, как рыба... Как же не чудно! Ведь у нас до сих пор на Руси как было: коли ты живой человек, с чувством, с сознанием — так непременно ты больной! А у Соломина сердце-то, пожалуй, тем же болеет, чем и наше, и ненавидит он то же, что мы ненавидим, да нервы у него молчат и все тело повинуется как следует... значит, молодец! Помилуйте: человек с идеалом — и без фразы; образованный — и из народа; простой — и себе на уме... Какого вам еще надо?

— И вы не глядите на то, — продолжал Паклин, приходя все более и более в азарт и не замечая, что Машурина его уже давно не слушала и опять уставилась кудато в сторону, — не глядите на то, что у нас теперь на Руси всякий водится народ: и славянофилы, и чиновники, и простые, и махровые генералы, и эпикурейцы, и подражатели, и чудаки (знавал же я одну барыню, Хавронью Прыщову по имени, которая вдруг с бухты-барах- та сделалась легитимисткой и уверяла всех, что когда она умрет, то стоит только вскрыть ее тело — и на сердце ее найдут начертанным имя Генриха Пятого... Это у Хавроньи Прыщовой-то!). Не глядите на все это, моя почтеннейшая, а знайте, что настоящая, исконная наша дорога — там, где Соломины, серые, простые, хитрые Соломины! Вспомните, когда я это говорю вам, зимой

433

тысяча восемьсот семидесятого года, когда Германия со-

бирается уничтожить Францию... когда...

—Силушка, — послышался за спиной Паклина тихий голосок Снандулии, — мне кажется, в твоих рассуждениях о будущем ты забываешь нашу религию и ее влияние... И к тому же, — поспешно прибавила она, — госпожа Машурина тебя не слушает... Ты бы лучше предложил ей еще чашку чаю.

Паклин спохватился.

—Ах да, моя почтенная, — не хотите ли вы в самом деле?..

Но Машурина медленно перевела на него свои темные глаза и задумчиво промолвила:

—Я хотела спросить у вас, Паклин, нет ли у вас ка- кой-нибудь записки Нежданова — или его фотографии?

—Есть фотография... есть; и, кажется, довольно хорошая. В столе. Я сейчас отыщу вам ее.

Он стал рыться у себя в ящике, а Снандулия подошла

кМашуриной и с участием, долго и пристально посмотрев на нее, пожала ей руку — как собрату.

—Вот она! Нашел! — воскликнул Паклин и подал фотографию. Машурина быстро, почти не взглянув на нее и не сказав спасибо, но покрасневши вся, сунула ее в карман, надела шляпу и направилась к двери.

—Вы уходите? — промолвил Паклин. — Где вы живете, по крайней мере?

—А где придется.

434