Новь

—Ну, а мы что будем делать? — обратилась Марианна к Нежданову — и, не давши ему ответить: — Хочешь? так как только завтра начнется настоящее дело, посвятим нынешний вечер литературе. Перечтем твои стихи! Я судья буду строгий.

Нежданов долго не соглашался... однако кончил тем, что уступил, — и стал читать из тетрадки. Марианна села близко возле него и глядела ему в лицо, пока он читал. Она сказала правду: судьей она оказалась строгим.

Немногие стихотворения ей понравились: она предпочитала чисто лирические, короткие и, как она выражалась, не нравоучительные. Читал Нежданов не совсем хорошо: не решался декламировать — и не хотел впадать в сухой тон; выходило ни рыба ни мясо. Марианна вдруг перервала его вопросом: знает ли он удивительное стихотворение Добролюбова, которое начинается так: «Пускай умру печали мало», — и тут же прочла его — тоже не совсем хорошо, как-то немножко по-детски.

Нежданов заметил, что оно горько и горестно донельзя, — и потом прибавил, что он, Нежданов, не мог бы написать это стихотворение уже потому, что ему нечего бояться слез над своей могилой... их не будет.

—Будет, если я тебя переживу, — произнесла медлительно Марианна — и, поднявши глаза к потолку да помолчав немного, вполголоса, как бы говоря с самой собою, спросила:

—Как же это он с меня портрет нарисовал? По па-

мяти?

311

Нежданов быстро обернулся к ней...

—Да; по памяти. Марианна удивилась, что он отвечал ей. Ей казалось, что она этот вопрос только подумала.

—Это удивительно... — продолжала она тем же голосом. — Ведь у него и таланта к живописи нет. Что

яхотела сказать... — прибавила она громко, — да! насчет стихов Добролюбова. Надо такие стихи писать, как Пушкин, — или вот такие, как эти добролюбовские: это не поэзия... но что-то не хуже ее.

—А такие, как мои, — спросил Нежданов, — вовсе не следует писать? Не правда ли?

—Такие стихи, как твои, нравятся друзьям не потому, что они очень хороши, но потому, что ты хороший человек — и они на тебя похожи.

Нежданов усмехнулся.

—Похоронила же ты их — да и меня кстати! Марианна ударила его по руке и назвала злым...

Скоро потом она объявила, что она устала — и пой-

дет спать.

—Кстати, ты знаешь, — прибавила она, встряхнув своими короткими, но густыми кудрями, — у меня сто тридцать семь рублей, — а у тебя?

—Девяносто восемь.

—О! да мы богаты... для опростелых. Ну — до завтра!

Она ушла; но через несколько мгновений ее дверь чуть-чуть отворилась — и из-за узкой щели послыша-

312

XXIX

На другой день поутру рано Нежданов постучался опять

вдверь к Марианне.

—Это я, — отвечал он на ее вопрос: кто там? — Можешь ты ко мне выйти?

—Погоди... сейчас.

Она вышла — и ахнула. В первую минуту она его не узнала. На нем был истасканный желтоватый нанковый кафтан с крошечными пуговками и высокой тальей; волосы он причесал по-русски — с прямым пробором; шею повязал синим платочком; в руке держал картуз с изломанным козырьком; на ногах у него были нечищеные выростковые сапоги.

—Господи! — воскликнула Марианна, — какой ты... некрасивый! — и тут же быстро обняла его и еще быстрей поцеловала. — Да зачем же ты так оделся? Ты смотришь каким-то плохим городским мещанином... или разносчиком ... или отставным дворовым. Отчего этот кафтан, а не поддевка или просто крестьянский армяк?

—То-то и есть, — начал Нежданов, который в своем костюме действительно смахивал на мелкого прасола из

314

мещан — и сам это чувствовал и в душе досадовал и смущался; он до того смущался, что все потрагивал себя по груди растопыренными пальцами обеих рук, словно обчищался ... — В поддевке или в армяке меня бы сейчас узнали, по уверению Павла; а эта одежа — по его словам... словно я другой отроду и не нашивал! Что не очень лестно для моего самолюбия, замечу в скобках.

—Разве ты хочешь сейчас идти... начинать? — с живостью спросила Марианна.

—Да; я попытаюсь; хотя... по-настоящему...

—Счастливец! — перебила Марианна.

—Этот Павел какой-то удивительный, — продолжал Нежданов. — Все-то он знает, так тебя глазами насквозь и нижет; а то вдруг такое скорчит лицо, словно он ото всего в стороне и ни во что не мешается! Сам услуживает, а сам все подсмеивается. Книжки мне принес от Маркелова; он и его знает и Сергеем Михайловичем величает. А за Соломина и в огонь и в воду готов.

—И Татьяна тоже,— промолвила Марианна. — Отчего это ему люди так преданы?

Нежданов не отвечал.

—Какие книжки принес тебе Павел? — спросила Марианна.

Да... обыкновенные. «Сказка о четырех братьях»...

Ну, еще там... обыкновенные, известные. Впрочем, эти лучше.

Марианна тоскливо оглянулась.

315

—Но что ж это Татьяна? Обещала, что придет ранехонько ...

—А вот она и я, — проговорила Татьяна, входя

вкомнату с узелком в руке. Она стояла за дверью и слышала восклицание Марианны.

—Успеете еще... вот невидаль!

Марианна так и бросилась ей навстречу,

— Принесли?

Татьяна ударила рукой по узелку.

—Все тут... в полном составе... Стоит только примерить ... да и ступай щеголять — народ удивлять!

—Ах, пойдемте, пойдемте, Татьяна Осиповна, милая. Марианна увлекла ее в свою комнату.

Оставшись один, Нежданов прошелся раза два взад

ивперед какой-то особенной, шмыгающей походкой (он почему-то воображал, что мещане именно так ходят), понюхал осторожно свой собственный рукав, внутренность фуражки — и поморщился; посмотрел на себя в маленькое зеркальце, прикрепленное на стене возле окна, и помотал головою: очень уж он был неказист. («А впрочем, тем лучше», — подумал он.) Потом он достал несколько брошюр, запихнул их себе в задний карман и произнес вполголоса: «Што ш... робята... иефто...

ничаво... потому шта»... «Кажется, похоже, — подумал он опять, — да и что за актерство! за меня мой наряд отвечает». И вспомнил тут Нежданов одного ссыльного немца, которому нужно было бежать через всю Россию, а он и по-русски плохо говорил; но благодаря купеческой

316

шапке с кошачьим околышем, которую он купил себе в одном уездном городе, его всюду принимали за купца — и он благополучно пробрался за границу.

В это мгновенье вошел Соломин.

—Ага! — воскликнул он, — окопировался! Извини, брат: в этом наряде нельзя же тебе «вы» говорить.

—Да сделайте... сделай одолжение... я и то хотел тебя просить.

—Только рано уж больно; а то разве вот что: приобыкнуть желаешь. Ну, тогда — ничего. Все-таки подождать нужно: хозяин еще не уехал. Спит. — Я попозже выйду, — отвечал Нежданов, — похожу по окрестностям, пока получится какое распоряжение.

—Резон! Только вот что, брат Алексей... ведь так

яговорю: Алексей?

—Алексей. Если хочешь: Ликсей, — прибавил, смеясь, Нежданов.

—Нет; зачем пересаливать. Слушай: уговор лучше денег. Книжки, я вижу, у тебя есть; раздавай их кому хочешь, — только в фабрике — ни-ни!

—Отчего же?

—Оттого, во-первых, что оно для тебя же опасно; во-вторых, я хозяину поручился, что этого здесь не будет, ведь фабрика все-таки — его; в-третьих, у нас коечто началось — школы там и прочее... Ну — ты испортить можешь. Действуй на свой страх, как знаешь, — я не препятствую; а фабричных моих не трогай.

317

—Осторожность никогда не мешает... ась? — с язвительной полуусмешкой заметил Нежданов.

Соломин широко улыбнулся, по-своему.

—Именно, брат Алексей; не мешает никогда. Но кого это я вижу? Где мы?

Эти последние восклицания относились к Марианне, которая в ситцевом, пестреньком, много раз мытом платьице, с желтым платочком на плечах, с красным на голове, появилась на пороге своей комнаты. Татьяна выглядывала из-за ее спины и добродушно любовалась ею. Марианна казалась и свежей и моложе в своем простеньком наряде: он пристал ей гораздо больше, чем долгополый кафтан Нежданову.

—Василий Федотыч, пожалуйста, не смейтесь, — взмолилась Марианна — и покраснела как маков цвет.

—Ай да парочка! — воскликнула меж тем Татьяна

ив ладоши ударила. Только ты, мой голубчик, паренек, не прогневись: хорош ты, хорош, а против моей молодухи — фигурой не вышел.

«И в самом деле она прелесть, — подумал Нежданов, — о! как я ее люблю!»

—И глянь-ка, — продолжала Татьяна, — колечками со мной поменялась. Мне дала свое золотое, а сама взяла мое серебряное.

—Девушки простые золотых колец не носят, — промолвила Марианна.

Татьяна вздохнула.

—Я вам его сохраню, голубушка; не бойтесь.

318

— Ну, сядьте, сядьте оба, — начал Соломин, который все время, наклонив несколько голову, глядел на Марианну, — в прежние времена, вы помните, люди всегда саживались, когда в путь-дорогу отправлялись. А вам обоим дорога предстоит длинная и трудная.

Марианна, все еще красная, села; сел и Нежданов; сел Соломин... села, наконец, и Татьяна на «тычке», то есть на стоявшее стоймя толстое полено. Соломин посмотрел по очереди на всех.

— Отойдем да поглядим. Как мы хорошо сидим... —

промолвил он, слегка прищурясь, и вдруг захохотал, да так славно, что не только никто не обиделся, а, напротив, всем очень стало приятно.

Но Нежданов внезапно поднялся.

—Я пойду, — сказал он, — теперь же; а то это все очень любезно — только слегка на водевиль с переодеваньем смахивает. Не беспокойся, — обратился он

кСоломину, — я твоих фабричных не трону. Поболтаюсь по окрестностям, вернусь и тебе, Марианна, расскажу мои похождения, если только будет что рассказывать. Дай руку на счастье!

—Чайку бы сперва, — заметила Татьяна.

—Нет, что за чайничанье! Если нужно — я в трактир зайду или просто в кабак.

Татьяна качнула головой.

319

—У нас теперь по большим-то по дорогам трактиров этих развелось, что блох в овечьей шубе. Села все пространные, вот хоть бы Балмасово...

—Прощайте, до свиданья... счастливо оставаться! — поправил себя Нежданов, входя в свою мещанскую роль.

Но не успел он приблизиться к двери, как из коридора перед самым его носом вынырнул Павел и, вручая ему высокий, тонкий посох с вырезанной в виде винта, во всю его длину, полосой коры, промолвил:

—Извольте получить, Алексей Дмитрич, — подпирайтесь на ходу, и чем вы эту самую палочку дальше от себя отставлять будете, тем приятнее будет.

Нежданов взял посох молча и удалился; за ним и Павел. Татьяна хотела было уйти также; Марианна приподнялась и остановила ее.

—Погодите, Татьяна Осиповна; мне вы нужны.

—А я сейчас вернусь, да с самоваром. Ваш товарищ ушел без чаю; вишь — уж очень ему приспичило...

Авам-то с чего себя казнить? Дальше — виднее будет. Татьяна вышла, Соломин тоже встал. Марианна сто-

яла к нему спиной; и когда она наконец обернулась к нему, — так как он очень долго не промолвил ни единого слова, — то увидена на его лице, в его глазах, на нее устремленных, выражение, какого она прежде у него не замечала: выражение вопросительное, беспокойное, почти любопытствующее. Она смутилась и опять покраснела. А Соломину словно стало совестно того, что

320