Новь

А сама уже принимала из рук Снандулии колоду каких-то древних, необыкновенных, ломберных карт.

—Кому погадать-то?

—Да всем, — подхватил Паклин, а сам подумал: — «Ну что ж это за подвижная старушка! куда хочешь поверни... Просто прелесть!» — Всем, бабушка, всем, прибавил он громко. — Скажите нам нашу судьбу, характер наш, будущее... все скажите!

Фимушка стала, было, раскладывать карты, да вдруг бросила всю колоду.

—И не нужно мне гадать! — воскликнула она, —

яи так характер каждого из вас знаю. А каков у кого характер, такова и судьба. Вот этот (она указала на Соломина) — прохладный человек, постоянный; вот этот (она погрозилась Маркелову) — горячий, погубительный человек (Пуфка высунула ему язык); тебе (она глянула на Паклина) и говорить нечего, сам себя ты знаешь: вертопрах! А этот...

Она указала на Нежданова — и запнулась.

—Что ж? — промолвил он, — говорите, сделайте одолжение: какой я человек?

—Какой ты человек... — протянула Фимушка, — жалкий ты — вот что!

Нежданов встрепенулся.

—Жалкий! Почему так?

—А так! Жалок ты мне — вот что!

—Да почему?

201

ХХ

— Ну что ж! — начал первый Паклин. — Были в восемнадцатом веке — валяй теперь прямо в двадцатый. Голушкин такой передовой человек, что его в девятнадцатом считать неприлично. — Да он разве тебе известен? — спросил Нежданов.

—Слухом земля полнится; а сказал я: валяй! — потому что намерен отправиться вместе с вами.

—Как же так? Ведь ты с ним незнаком?

—Бона! А с моими переклитками вы разве были знакомы?

—Да ты нас представил!

—А ты меня представь! Тайн у вас от меня быть не может — и Голушкин человек широкий. Он, посмотри, еще обрадуется новому лицу. Да и у нас, здесь, в С...

просто!

—Да, — проворчал Маркелов, — люди у вас здесь бесцеремонные

Паклин покачал головою.

—Это вы, может быть, на мой счет... Что делать!

Яэтот упрек заслужил. Но знаете ли что, новый мой зна-

203

комец, отложите-ка на время мрачные мысли, которые

внушает вам ваш желчный темперамент! А главное...

—Господин мой новый знакомец, — перебил его

сзапальчивостью Маркелов, скажу вам в свою очередь... в виде предостережения: я никогда ни малейшего расположения к шуткам не имел, а особливо сегодня! И почему вам известен мой темперамент? (Он ударил на последний слог). Кажется, мы не так давно в первый раз увидали друг друга.

—Ну постойте, постойте, не сердитесь и не божитесь — я и так вам верю, — промолвил Паклин и, обратившись к Соломину: — О вы, — воскликнул он, — вы, которого сама прозорливая Фомушка назвала прохладным человеком и в котором точно есть нечто успокоительное, — скажите, имел ли я в мыслях сделать

кому-нибудь неприятность или пошутить некстати? Я только напросился идти с вами к Голушкину, а впрочем, я существо безобидное. Я не виноват, что у господина Маркелова желтый цвет лица.

Соломин повел сперва одним плечом, потом другим; у него была такая повадка, когда он не тотчас решался отвечать.

— Без сомнения, — промолвил он наконец, — вы, господин Паклин, обиды никому причинить не можете — и не желаете; и к господину Голушкину почему же вам не пойти? Мы, я полагаю, там с таким же удовольствием проведем время, как и у ваших родственников, — да и с такой же пользой.

204

Паклин погрозил ему пальцем.

—О! да и вы, я вижу, злой! Однако же ведь вы тоже пойдете к Голушкину?

—Конечно, пойду. Сегодняшний день у меня и без того пропал.

—Ну, так «en avant, marchons!» — к двадцатому веку! к двадцатому веку! Нежданов, передовой человек, веди!

—Хорошо, ступай; да не повторяй своих острот. Как бы кто не подумал, что они у тебя на исходе.

—На вашего брата еще за глаза хватит, — весело возразил Паклин и пустился вперед, как он говорил, не вприпрыжку, а «вприхромку».

—Презанятный господин! — заметил, идя за ним под руку с Неждановым, Соломин. — Коли нас, сохрани бог, сошлют всех в Сибирь, будет кому развлекать нас! Маркелов шел молча позади всех.

А между тем в доме купца Голушкина были приняты все меры, чтобы задать обед с «форсом» — или с «шиком». Сварена была уха, прежирная — и прескверная; заготовлены были разные «патишо» и «фрыкасеи» (Голушкин, как человек стоящий на высоте европейского образования, хотя и старовер, придерживался французской кухни и повара взял из клуба, откуда его выгнали за нечистоплотность), а главное: было припасено и заморожено несколько бутылок шампанского.

Хозяин встретил наших молодых людей с свойственными ему неуклюжими ужимками, уторопленным видом

205

да похохатыванием. Очень обрадовался Паклину, как тот и предсказывал; спросил про него: ведь наш? — и, не дожидаясь ответа, воскликнул:

— Ну конечно! еще бы!

Потом рассказал, что он сейчас был у этого «чудака» губернатора, который все пристает к нему из-за какихто — черт его знает! — благотворительных заведений...

И решительно нельзя было понять, чем он, Голушкин, больше доволен: тем ли, что его принимают у губернатора, или же тем, что ему удалось ругнуть его в присутствии молодых передовых людей? Потом он познакомил их с обещанным прозелитом. И кто же оказался этим прозелитом? Тот самый прилизанный, чахоточный человечек, с кувшинным рыльцем, который поутру вошел с докладом и которого Голушкин звал Васей, — его приказчик.

—Не красноречив, — уверял Голушкин, указывая на него всей пятернею, — но нашему делу всей душою предан.

А Вася только кланялся, да краснел, да моргал, да скалил зубы с таким видом, что опять-таки нельзя было понять, что он такое: пошлый ли дурачок или, напротив, всесовершеннейший выжига и плут?

—Ну, однако, за стол, господа; за стол, — залотошил Голушкин.

Сели за стол, закусив сперва вплотную. Тотчас после ухи Голушкин велел подать шампанское. Мерзлыми кусками льдистого сала вываливалось оно из горлышка бу-

206

тылки в подставленные бокалы. «За наше... наше предприятие!» — воскликнул Голушкин, мигая при этом глазом и указывая головою на слугу, как бы давая знать, что в присутствии чужого надо быть осторожным! Прозелит Ваня продолжал молчать — и хотя сидел на краюшке стула и вообще держался с подобострастием, уже вовсе не свойственным тем убеждениям, которым он, по словам его хозяина, был предан всей душою, — но хлопал вино отчаянно!.. Зато другие все говорили; то есть собственно говорил хозяин — да Паклин; Паклин особенно. Нежданов внутренно досадовал; Маркелов злился и негодовал — иначе, но так же сильно, как у Субочевых; Соломин наблюдал.

Паклин потешался! Своею бойкой речью он чрезвычайно понравился Голушкину, который и не подозревал того, что этот самый «хромушка» то и дело шепчет на ухо сидевшему возле него Нежданову самые злостные замечания насчет его, Голушкина! Он даже полагал, что это — малый простой и что его можно «третировать» свысока... оттого-то он ему и понравился, между прочим, Сиди Паклин возле него — он бы давно ткнул его пальцем в ребра или ударил по плечу; он и то кивал ему через стол и мотал головою в его направлении... но между Неждановым и им восседал, во-первых, Маркелов — эта «мрачная туча»; а там Соломин. Зато Голушкин закатисто смеялся каждому слову Паклина, смеялся на веру, наперед, хлопая себя по животу, выказывая свои синеватые десны. Паклин скоро понял,

207

чего от него требовалось, и начал все бранить (оно же для него было делом подходящим) — все и всех: и консерваторов, и либералов, и чиновников, и адвокатов,

иадминистраторов, и помещиков, и земцев, и думцев,

иМоскву, и Петербург!

—Да, да, да, — подхватывал Голушкин, — так, так, так, так! Вот, например, у нас голова — совершенный осел! Тупица непроходимая! Я ему говорю и то и то...

а он ничего не понимает; не хуже нашего губернатора!

—А ваш губернатор — глуп? — полюбопытствовал Паклин.

—Я же вам говорю: осел!

—Вы не заметили: он хрипит или гнусит?

—Как? — спросил Голушкин не без недоуменья.

—Да разве вы не знаете? У нас на Руси важные штатские хрипят, важные военные гнусят в нос; и только самые высокие сановники и хрипят и гнусят в одно и то же время.

Голушкин захохотал с ревом, даже прослезился.

—Да, да, — лепетал он, — гнусит... гнусит... Он военный!

«Ах ты, олух!» — думал про себя Паклин.

—У нас все гнило, где ни тронь! — кричал Голушкин немного спустя. — Все, все гнило!

—Почтеннейший Капитон Андреич, — внушительно замечал Паклин, а сам тихонько говорил Нежданову: «Что это он все руками разводит, точно сюртук ему под

208

мышками режет?» — Почтеннейший Капитон Андреич, поверьте мне: тут полумеры ничего не помогут!

—Какие полумеры! — вскричал Голушкин, внезапно переставая смеяться и принимая свирепый вид. — Тут одно: с корнем вон! Васька, пей, с... с..!

—И то пью-с, Капитон Андреич, — отвечал приказчик, опрокидывая себе в горло стакан.

Голушкин тоже «ухнул».

—И как только он не лопнет! — шептал Паклин Нежданову .

—Привычка! — отвечал тот.

Но не один приказчик пил вино. Понемногу оно разобрало всех. Нежданов, Маркелов, даже Соломин вмешались понемногу в разговор.

Сперва как бы с пренебрежением, как бы с досадой против самого себя, что вот, мол, и он не выдерживает характера и пускается толочь воду, Нежданов начал толковать о том, что пора перестать забавляться одними словами, пора «действовать»; упомянул даже об отысканной почве!! И тут же, не замечая, что он себе противоречит, начал требовать, чтобы ему указали те существующие, реальные элементы, на которые можно опереться, что он их не видит. «В обществе нет сочувствия, в народе нет сознания... вот тут и бейся!»

Ему, конечно, не возражали; не потому, что возражать было нечего — но каждый уже начал говорить тоже свое. Маркелов забарабанил глухим и злобным голосом, настойчиво, однообразно («ни дать ни взять,

209

капусту рубит», — заметил Паклин). О чем, собственно, он говорил, не совсем было понятно; слово: «артиллерия» послышалось из его уст в момент затишья... он, вероятно, вспомнил те недостатки, которые открыл в ее устройстве. Досталось также немцам и адъютантам. Соломин — и тот заметил, что есть две манеры выжидать: выжидать и ничего не делать — и выжидать да подвигать дело вперед.

—Нам не нужно постепеновцев, — сумрачно проговорил Маркелов.

—Постепеновцы до сих пор шли сверху, — заметил Соломин, — а мы попробуем снизу.

—Не нужно, к черту! не нужно, — рьяно подхватывал Голушкин, — надо разом, разом!

—То есть вы хотите в окно прыгнуть?

—И прыгну! — завопил Голушкин. — Прыгну!

иВаська прыгнет! Прикажу — прыгнет! А? Васька! Ведь прыгнешь?

Приказчик допил стакан шампанского.

—Куда вы, Капитон Андреич, туда и мы. Разве мы рассуждать смеем?

—А! то-то! В бар-раний р-рог согну!

Вскорости наступило то, что на языке пьяниц носит название столпотворения вавилонского. Поднялся гам и шум «великий». Как первые снежинки кружатся, быстро сменяясь и пестрея еще в теплом осеннем воздухе, — так в разгоряченной атмосфере голушкинской столовой завертелись, толкая и тесня друг дружку, вся-

210