Новь

—Я курить не буду... от этого легко отвыкнуть. Простые женщины не курят: стало быть, и мне не след курить.

—Это вы верно сказали, Марианна Викентьевна. Мужской пол этим балует и у нас; а женский — нет. Так-то!.. Э! да вот и сам Василий Федотыч сюда жалует. Его это шаги. Вы его спросите: он вам сейчас все определит — лучшим манером.

И точно: за дверью раздался голос Соломина.

—Можно войти?

—Войдите, войдите! — закричала Марианна.

—Это у меня английская привычка, — сказал, входя, Соломин. — Ну каково вы себя чувствуете? Не заскучали еще пока? Я вижу, вы здесь чайничаете с Татьяной. Вы слушайте ее: она разумница... А ко мне сегодня мой хозяин приезжает... вот некстати! И обедать остается. Что делать! На то он хозяин.

—Что за человек? — спросил Нежданов, выходя из своего уголка.

—Ничего... Тряпки не сосет. Из новых. Вежлив очень — и рукавчики носит, а глаз всюду запускает, не хуже старого. Сам шкурку дерет — и сам приговаривает: «Повернитесь-ка на этот бочок, сделайте одолжение; тут есть еще живое местечко... Надо его пообчистить!» Ну, да со мной он шелковый; я ему нужен! Только я пришел вам сказать, что уж сегодня вряд ли удастся нам свидеться. Обед вам принесут. А на двор не показывай-

301

XXVIII

Сперва они опять крепко пожали друг другу руки; потом Марианна воскликнула: «Постой, я помогу тебе убрать твою комнату», — и начала выкладывать его вещи из саквояжа и мешка. Нежданов хотел было помочь ей; но она объявила, что все сделает одна. «Потому что надо привыкать служить». И действительно, сама развесила платье на гвоздики, которые нашла в ящике стола и вбила собственноручно в стену оборотной стороною щетки, за неимением молотка, уложила белье в старенький комодец, находившийся между окон.

—Что это? — спросила она вдруг, — револьвер? Он заряжен? На что он тебе?

—Он не заряжен... А впрочем, дай его сюда. Ты спрашиваешь: на что? Как же без револьвера в нашемто звании?

Она засмеялась и продолжала свою работу, встряхивая каждую отдельную вещь и хлопая по ней ладонью; поставила даже две пары сапог под диван; а несколько книг, пачку бумаг и маленькую тетрадку со стихами расположила торжественно на трехногом угловом столе,

303

назвав его письменным и рабочим, в противность другому, круглому, который назвала обеденным и чайным. Потом, взяв стихотворную тетрадь в обе руки, приподняв ее в уровень своего лица и глядя через ее край на Нежданова, она с улыбкой промолвила:

—Ведь мы все это перечтем вместе, в свободное от занятий время! А?

—Дай мне эту тетрадь! я ее сожгу! — воскликнул Нежданов. — Она другого не стоит!

—Зачем же ты ее взял с собою, коли так? Нет, нет,

ятебе ее не дам на сожжение. А впрочем, говорят, сочинители только грозятся — и никогда своих вещей не жгут. Но я все-таки лучше унесу ее к себе!

Нежданов хотел протестовать, но Марианна выскочила в соседнюю комнату с тетрадью — и вернулась без нее.

Она подсела к Нежданову — и тотчас же встала.

—Ты у меня еще не был... в моей комнате. Хочешь посмотреть? Она не хуже твоей. Пойдем —

ятебе покажу.

Нежданов тоже встал и последовал за Марианной. Комнатка ее, как она выразилась, была немного меньше его комнаты; но мебель в ней была как будто почище и поновей; на окне стояла хрустальная вазочка с цветами, а в углу железная кроватка.

— Видишь, какой он милый, Соломин, — воскликнула Марианна, — только не надо себя слишком нежить: такие квартиры нам не часто попадаться будут. А вот что

304

я думаю; вот было бы хорошо: так устроиться, чтобы нам обоим, не расставаясь, на какое-нибудь место поступить! Трудно это будет, — прибавила она, погодя немного, — ну, там подумаем. Ведь все равно: в Петербург ты не вернешься?

—Что мне в Петербурге делать? В университет ходить да уроки давать? Это уж никуда не годится. — Вот что Соломин скажет, — промолвила Марианна, — он лучше решит, как и что.

Они вернулись в первую комнату и опять сели друг подле друга. Похвалили Соломина, Татьяну, Павла; упомянули о Сипягине, о том, как прежняя жизнь вдруг так далеко от них ушла, словно туманом покрылась; потом опять пожали друг другу руки — обменялись радостными взглядами; потом поговорили о том, в какие слои должно стараться проникать и как им надо будет держаться, чтобы их не подозревали.

Нежданов уверял, что чем меньше об этом думать, чем проще себя держать, тем лучше.

—Конечно! — воскликнула Марианна. — Ведь мы хотим опроститься, как говорит Татьяна.

—Я не в этом смысле, — начал было Нежданов. —

Яхотел сказать, что не надо принуждать себя...

Марианна вдруг засмеялась.

—Я вспомнила, Алеша, как это я нас обоих назвала: опростелые!

Нежданов тоже посмеялся, повторил: «опростелые...» — а потом задумался.

305

И Марианна задумалась.

—Алеша! — промолвила она.

—Что?

—Мне кажется, нам обоим немного неловко. Молодые — des nouveaux maries, пояснила она, — в первый день своего брачного путешествия должны чувствовать нечто подобное. Они счастливы... им очень хорошо —

инемножко неловко.

Нежданов улыбнулся — принужденной улыбкой.

—Ты очень хорошо знаешь, Марианна, что мы не молодые — в твоем смысле.

Марианна поднялась с своего места и стала прямо перед Неждановым.

—Это от тебя зависит.

—Как?

—Алеша, ты знаешь, что когда ты мне скажешь как честный человек — а я тебе верю, потому что ты точно честный человек, — когда ты мне скажешь, что ты меня любишь той любовью... ну, той любовью, которая дает право на жизнь другого, — когда ты мне это скажешь, — я твоя.

Нежданов покраснел и отвернулся немного.

—Когда я тебе это скажу...

—Да, тогда! Но ведь ты сам видишь, ты мне теперь этого не говоришь... О да, Алеша, ты, точно, честный человек. Ну, и давай толковать о вещах более серьезных.

—Но ведь я люблю тебя, Марианна!

306

—Я в этом не сомневаюсь... и буду ждать. Постой,

яеще не совсем привела в порядок твой письменный стол. Вот тут что-то завернуто, что-то жесткое...

Нежданов рванулся со стула.

—Оставь это, Марианна... Это... пожалуйста, оставь. Марианна повернула к нему голову через плечо и с изумлением приподняла брови.

—Это — тайна? Секрет? У тебя есть секрет?

—Да... да, — промолвил Нежданов и, весь смущенный, прибавил — в виде объяснения: — Это... портрет. Слово это вырвалось у него невольно. В бумажке, которую Марианна держала в руках, был действительно завернут ее портрет, данный Нежданову Маркеловым.

—Портрет? — произнесла она протяжным голосом... — Женский?

Она подала ему пакетец; но он неловко его взял, он чуть не выскользнул у него из рук — и раскрылся.

—Да это... мой портрет! — воскликнула Марианна с живостью... — Ну свой-то портрет я имею право взять. — Она выхватила его у Нежданова.

—Это — ты нарисовал?

—Нет... не я.

—Кто же? Маркелов?

—Ты угадала... Он.

—Каким же образом он у тебя?

—Он мне подарил его.

—Когда?

307

Нежданов рассказал, когда и как. Пока он говорил, Марианна взглядывала то на него, то на портрет... и у обоих, у Нежданова и у ней, мелькнула одна и та же мысль в голове: «Если бы он был в этой комнате, он бы имел право потребовать...» Но ни Марианна, ни Нежданов не высказали громко своей мысли... быть может, потому, что каждый из них почувствовал ее в другом.

Марианна тихонько завернула портрет в бумажку

иположила ее на стол.

—Добрый человек! — прошептала она. — Где-то он теперь?

—Как где?.. Дома, у себя. Я завтра или послезавтра пойду к нему за книжками, за брошюрами. Он хотел мне дать — да, видно, забыл при отъезде.

—И ты, Алеша, того мнения, что, отдавая тебе этот портрет, он уже ото всего отказывался... решительно ото всего?

—Мне так показалось.

—И ты надеешься его найти дома?

—Конечно.

—А! — Марианна опустила глаза, уронила руки. — А вот нам обед Татьяна несет! — вскрикнула она вдруг. — Какая она славная женщина!

Татьяна явилась с приборами, салфетками, судками. Пока она накрывала на стол, она рассказывала о том, что происходило на фабрике.

—Хозяин приехал из Москвы по чугунке — и пошел бегать по всем этажам, как оглашенный; да ведь он ни-

308

чего как есть не смыслит, а только так, для, виду действует, для примеру. А Василий Федотыч с ним, как с малым младенцем; а хозяин хотел какую-то противность учинить, так его Василий Федотыч сейчас отчеканил; брошу, говорит, сейчас все; тот сейчас хвост и поджал. Теперь вместе кушают; а хозяин с собой компаньона привез... Так тот только всему удивляется. А денежный, должно быть, человек, этот кумпаньон, потому все больше молчит да головой потряхивает. А сам толстый-пре- толстый! Туз московский! Недаром пословица такая слывет, что Москва у всей России под горою: все в нее катится.

—Как вы все примечаете! — воскликнула Мари-

анна.

—Я и то заметливая, — возразила Татьяна. — Вот, готов вам обед. Кушайте на здоровье. А я тут малость посижу, на вас погляжу.

Марианна и Нежданов принялись есть; Татьяна прикорнула на подоконник и подперла щеку рукою.

—Погляжу я на вас, — повторила она, — и какие же вы оба молоденькие да кволенькие... Так приятно на вас глядеть, что даже печально! Эх, голубчики мои! Берете вы на себя тяготу невмоготу! Таких-то, как вас, пристава царские охочи в куролеску сажать!

—Ничего, тетушка, не пугайте нас, — заметил Нежданов. — Вы знаете поговорку: «Назвался груздем — полезай в кузов».

309

—Знаю... знаю; да кузовья-то пошли ноне тесные да невылазные!..

—Есть у вас дети? — спросила Марианна, чтобы переменить разговор.

—Есть; сынок. В школу ходить начал. Была и дочка; да не стало ее, сердешной! Несчастье с ней приключилось: попала под колесо. И хоть бы разом ее убило!

Ато — мучилась долго. С тех пор я жалостливая стала; а прежде — что жимолость, что я. Как есть дерево!

—Ну, а как же вы Павла Егорыча-то вашего — разве не любили?

—Э! то особ статья; то — дело девичье. Ведь вот и вы — вашего-то любите? Аль нет?

—Люблю.

—Оченно любите?

—Очень.

—Чтой-то... — Татьяна посмотрела на Нежданова, на Марианну — и ничего не прибавила.

Марианне опять пришлось переменить разговор. Она объявила Татьяне, что бросила табак курить; та ее похвалила. Потом Марианна вторично попросила ее насчет платья; напомнила ей, что она обещалась показать, как стряпают...

—Да вот еще что! Нельзя ли мне достать толстых суровых ниток? Я буду чулки вязать... простые.

Татьяна отвечала, что все будет исполнено как следует, и, убрав со стола, вышла из комнаты своей твердой, спокойной походкой.

310