им как асимметричная, то воспринимал ли он ее как проявление тоталитарной власти или как проявление бюрократии? Как воспринималось обобщающее «мы», выражение «наши люди», обращение на «ты» среди членов СЕПГ и связанное с этим дистанцирование от людей, не состоявших в этой партии?

3)нормативно-этический уровень: Существовала ли в сфере публичной коммуникации в ГДР максима (этический принцип), согласно которой «злой третий» (der böse Dritte) (неприятель, классовый враг) не должен был узнать правду, и поэтому приукрашивание действительности считалось вполне допустимым? Существовала ли максима, согласно которой «недееспособного второго» (den unmündigen Zweiten) («наших людей») надо было уберегать от горькой правды, в чем ему (им) помогал «первый» (der Erste), т.е. СЕПГ? Как это воспринималось респондентом?

4)уровень знания: Предписывалось ли употребление определенных языковых выражений типа «социалистическое общество», «сплоченный социалистический коллектив», «антифашистский рубеж обороны»? Проникал ли институциональный лексикон («парторганизация», «социалистическое соревнование») в частное общение?

Данные интервью показали, что обсуждение коммуникатив- но-речевого самочувствия воспринимается людьми как обсуждение общественно-политической ситуации.

2.5. Лингвистическая рефлексия

Существует не только языковая рефлексия, т.е. осознание человеком того, как он использует язык в различных коммуникативных ситуациях, но и лингвистическая, когда объектом рефлексии становится сама наука о языке. В лингвистических теориях, концепциях и дискуссиях, в терминологическом аппарате лингвистики в значительной степени отражается как официальная картина мира, так и противопоставленная ей. Исследуя взаимоотношения науки и власти, социолог И.В. Суслов приводит мнение известного философа и публициста А.А. Зиновьева о том, что «идеология имеет два аспекта – мировоззренческий (правила идеологического мышления и поведения) и практический – совокупность образцов понимания явлений действительности, отобранных для натаскивания людей на некоторый стандартный способ понимания. Идеология не просто формирует сознание людей, она создает специальный коллективный интеллект и интеллектуальные

29

стереотипы мышления. Борьба за контроль над идеологией науки занимает ключевое место в конфликте между властью и наукой»

(Зиновьев, 2000, с. 251) (цит. по: Суслов, 2009, c. 245). Это проис-

ходит в связи с различиями в идеологической трактовке важнейших научных понятий и, соответственно, терминов. Так, например,

влингвистике это понятия национального варианта языка и общественных функций языка. Большую роль играет и проблемнотематическое наполнение дискурса, т.е. круг исследуемых проблем и привлекаемых для этого материалов.

Изменения в научном дискурсе очень ярко проявляются на переломных исторических этапах, что доказал XX век. Научнодискурсивные новации характерны как для российских публикаций (прежде всего в области социолингвистики, философии языка, лингвопрагматики, стилистики), так и для публикаций, вышедших

встранах бывшего социалистического лагеря. Однако особенно отчетливы перемены в немецкоязычном лингвистическом дискурсе: после объединения Германии прошел целый ряд лингвистических конференций, свидетельствующих о «всплеске» лингвисти-

ческой рефлексии (Sprachwissenschaft und Sprachkultur, 1991; Sprachsituation und Sprachkultur, 1995; Europäische Sprachkultur und Sprachpflege, 1998; Sprachenpolitik und Sprachkultur, 2007), по-

скольку с объединением Германии началось реальное сотрудничество восточногерманских и западногерманских лингвистов, что, естественно, потребовало сопоставления научных концепций по важнейшим проблемам германистики, прежде всего по вопросу о национальных вариантах немецкого языка.

Этапы развития немецкого лингвистического дискурса называют А. Шетхар и В. Хартунг в статье «Дискурсивная идеология и формирование внутригерманского межкультурного дискурса»

(Shethar, Hartung, 1998):

1.В 50–60-е годы, т.е. до возведения Берлинской стены 13 августа 1961 г. и в первые годы ее существования, единство немецкого языка лингвистами ГДР не обсуждалось. Лексические и некоторые стилистические различия в речевой практике считались временными явлениями. Язык воспринимался как прочная основа нации. Однако западные лингвисты уже тогда заговорили о языковом разделе Германии, обусловленном политикой ГДР.

2.В начале 70-х годов стороны поменялись местами. Это было связано с тем, что ситуация в ГДР стабилизировалась и ее политическое руководство стало подчеркивать самостоятельный путь развития страны. Соответственно, стала пропагандироваться

30

иная картина мира: немцы в ГДР – «самостоятельная немецкая нация», у нее «свой немецкий язык», в связи с чем обострился вопрос о количестве национальных вариантов немецкого языка. Сколько их? Два, т.е. собственно немецкий (Binnendutsch) и австрийский? Или все же три – два немецких (в ГДР и в ФРГ) и австрийский?6

ВЗападной Германии экономическое и политическое укрепление ГДР не приветствовалось, и западные лингвисты вынуждены были обосновать концепцию, важную для этого этапа внутригерманских отношений, – концепцию языка как средства, объединяющего нацию.

Вконце 80-х годов экономическая ситуация в ГДР осложнилась, в связи с чем руководители ГДР проявили большую готовность к диалогу с Западом и вспомнили о языковом единстве нации.

После падения Берлинской стены (9 ноября 1989 г.) и объединения Германии (3 октября 1990 г.) начались совместные исследования немецких лингвистов из старых и новых федеральных земель: сбор языкового материала и его научный анализ с учетом и сопоставлением различных точек зрения. Анализ проводился, в основном, на лексическом и грамматическом уровнях, а также – и это было особенно важно – в дискурсивном плане, что выявило значительные различия в текстовых моделях и речевом поведении восточных и западных немцев. При этом была существенно расширена исследовательская база: исследовались не только художественные и газетные тексты, но и обиходно-разговорные (Reiher, 2002).

Своеобразным итогом этого этапа сотрудничества явилось издание специального номера журнала «Germanistische Linguistik», посвященного 50-летию исследований по проблеме речевой коммуникации на Востоке и Западе Германии после 1945 г. (Sprache und Kommimikation, 2008). В. Тирзе, автор «Введения» к этому выпуску, подчеркивает, что, как показали совместные исследования, никакого языкового разделения Германии не произошло, хотя

влингвистической литературе по этому вопросу высказывалось и противоположное мнение. Это объясняется не языковой реально-

6 А. Шетхар и В. Хартунг не включают в список национальных вариантов немецкого языка швейцарский вариант, что обычно делается как в российской,

так и в зарубежной германистике (см.: Ammon, 1995; Variantenwörterbuch, 2004; Wiesinger, 2008). – Прим. авт.

31

стью, а политико-идеологическими установками исследователей (Thierse, 2008). В результате сегодня констатируется «двойной перелом» (doppelte Wende), который пережила лингвистика ГДР:

в 70-х и в конце 80-х–начале 90-х годов XX в. (Shethar, Hartung, 1998).

2.6. Языковая критика

Критическое отношение к языку появилось, по-видимому, сразу же, как только человек начал размышлять о языке, считает М. Кронгауз, отмечая, что «критика языка является непременной составляющей различных философских учений о языке» (Кронгауз, 1999, с. 133). Однако очевидно, что это понятие выходит за рамки собственно научной и философской мысли. Любые высказывания по поводу языка, в том числе и на бытовом уровне, – это тоже критика языка. Если учесть, что оживление критики языка происходит периодически, то сам факт такого оживления является значимым, он характеризует состояние языка (и общества) и определенные процессы в языке, подчеркивает исследователь. «Общественную критику языка следует признать важным лингвистическим или, по крайней мере, социолингвистическим фактором»

(Кронгауз, 1999, с. 133).

Отмечая чрезвычайное разнообразие языковой критики с содержательной точки зрения, М. Кронгауз все же выделяет два ее основных направления: 1) критику языка как инструмента человеческого общения и мышления, причем речь может идти как о языке в целом, так и об отдельных его единицах или явлениях; теоретические положения основываются на научном анализе языка и являются базой для практических предложений по мерам воздействия на язык; нередко предлагается своего рода правка языка, иногда вплоть до создания нового идеального языка; 2) критику языка как отражение состояния общественного сознания, хотя она в принципе может получить и научную интерпретацию (Кронгауз, 1999); критике подвергается конкретный язык в конкретный период времени; в качестве практических мер предлагается, например, запретить заимствования из других языков. Таким образом, языковая критика существует в двух вариантах – профессиональном, т.е. научном, лингвистически обоснованном, и непрофессиональном, т.е. научно необоснованном.

Как отмечает Р. Виммер (Wimmer, 1994a), лишь небольшая часть современной языковой критики может быть сегодня названа

32

научной, т.е. основывающей оценку языковой практики на научном анализе данных синтаксиса, семантики и лингвопрагматики. Лингвистическая, т.е. научно обоснованная языковая критика сегодня часто воспринимается как «критика языковых норм, под которыми понимаются предписанные правила использования языковых средств» (Wimmer, 1994а, S. 255), причем именно в этих предписаниях Р. Виммер усматривает причину коммуникативных конфликтов. Таким образом, он трактует языковую критику и языковую норму как противопоставленные феномены, а основную задачу языковой критики определяет как анализ и урегулирование коммуникативных конфликтов на цивилизованной основе (kultivierte Behandlung). Поэтому языковая критика должна опираться на языковую культуру. Уточняя данный тезис, Р. Виммер пишет, что языковая критика стремится не к тому, чтобы непосредственно регулировать речевые действия людей, а к тому, чтобы воздействовать на их языковое сознание, а уже через него – на речевое поведение. Эту точку зрения поддерживает А. Гройле, подчеркивая, что «языковая критика должна способствовать осознанному использованию языка всеми участниками коммуникативного процесса» (Greule, 1988, S. 32). В соответствии с этим научная (лингвистическая) языковая критика определяется как «одно из направлений прикладной лингвистики, ориентированное на развитие культуры речи прежде всего в публичной сфере» (Wimmer, 1983, S. 6).

Необходимо отметить, что большинство немецкоязычных авторов видят задачу языковой критики в формировании носителя языка как члена демократического общества, ответственного за свои речевые действия и речевое поведение в целом, т.е. гражданина, «способного ситуативно-адекватно формулировать собственные высказывания и воспринимать высказывания других» (Trabold, 1993, S. 26), так как именно свободное и ситуативноадекватное обсуждение проблем общества есть необходимое условие его демократичности. А. Гройле и Ф. Лебзанфт также подчеркивают тесную взаимосвязь языковой критики, воспитания языковой культуры и демократичности общества (Greule, Lebsanft, 1998). Лингвистическим ориентиром по воспитанию языковой культуры является риторический критерий aptum, т.е. «уместность». С этой позиции языковая культура трактуется как культура коммуникации, необходимая для общения граждан в демократическом обществе, принципы которого определяют порядок его дискурса (Foucault, 2000). Поэтому культура языка невозможна без

33

языковой критики, осуществляемой с учетом особенностей дискурса.

У. Фикс с сожалением отмечает, что до сих пор языковая критика занималась, в основном, отдельными элементами языка, но не текстом как цельным образованием, в то время как именно в тексте языковые единицы приобретают свою коммуникативную значимость. Текст должен быть в центре проблематики, связанной с воспитанием языковой культуры, так как не существует «хороших» или «плохих» слов, а только «удачно» или «неудачно» употребленные слова7. Аналогично можно говорить об удачных и неудачных текстах. В качестве примеров последних автор называет: 1) инструкции (причем не только переводные), которые не содержат четких указаний по использованию купленного товара; 2) комментарии в прессе, в которых остается неясной логика автора; 3) сообщения официальных органов, которые невозможно понять без специального словаря и т.д. Это происходит потому, что авторы таких текстов не соблюдают основных требований к тексту. В связи с этим У. Фикс подчеркивает: «...тексты являются основными инструментами речевых действий, и поэтому их структура и форма должны быть ориентированы на условия осуществления этих действий, и они должны быть понятны адре-

сату» (Fix, 2008, S. 3).

На трактовке текстов как инструментов речевых действий основана также наука лингвосоциопсихология (семиосоциопсихология), которая «изучает место текстовой деятельности среди прочих видов общественной деятельности; роль и место текстов (сообщений) при обмене всеми видами деятельности в процессе актуализации общественных отношений; пути и механизмы внедрения продуктов интеллектуальной знаково-мыслительной деятельности в общественную практику, в культуру и в общественное сознание» (Дридзе, 2009, с. 20).

7 Следует отметить, что степень удачности употребления слова зависит от стабильности дискурса. В переломное время социальная и, следовательно, дискурсивная нестабильность «отражаются рассогласованностью элементов лексической системы языка» (Вепрева, 2002, с. 202), что может отрицательно сказаться на качестве речевой практики. – Прим. авт.

34