3)Интенсификация индивидуальных и общественных связей территориально разобщенных носителей языка, в связи с чем – большая «публичность» давно существовавших, но малоизвестных различий в нормативном языке различных регионов.

4)Снижение контроля за качеством публичных текстов, как устных, так и письменных (Беликов, 2007).

Что же касается межпоколенных языковых различий, то они являются частным выражением культурных различий. Ранее новые культурные феномены становились достоянием всего общества (пусть и через молодежь), сейчас – не так: в старшие возрастные когорты новые специфически молодежные культурные феномены просто не попадают и остаются неизвестными. Межпоколенный разрыв в культуре (и в языке, в частности) будет увеличиваться

(Беликов, 2007).

2.3. Воспитание языковой культуры

Воспитание языковой культуры, бережное отношение к языку, неразрывно связанное с его осознанным использованием, – это требования (или ожидания), которые могут быть предъявлены только к носителям родного языка и реализованы только на основе формирования у людей минимума метаязыковых знаний, т.е. знаний о языке, его устройстве и правилах использования в различных коммуникативных ситуациях. При этом важно не только хорошее знание лексики и грамматики родного языка, но и, как подчеркивает У. Фикс, знание закономерностей построения тек-

стов (Wissen über Textregularitäten) и знание критериев хороших,

т.е. коммуникативно удачных текстов (Qualitätsansprüche an gelungene Texte) (Fix, 2008).

В своих рассуждениях о воспитании языковой культуры У. Фикс в статье «Критерии хорошего текста» опирается на сформулированный Р. Гроссе «принцип имманентной передачи лингвокультурной информации» (die immanente Vermittlung der Sprachkuktur) (Fix, 2008, S. 4) в каждом акте коммуникации. Име-

ется в виду не прескриптивный подход (т.е. не обучение правилам «хорошего языка»), а рекомендательный подход, формирующий языковую рефлексию (см. об этом ниже) и развивающий осознанное использование языка. Оценка высказывания всегда (имплицитно или эксплицитно) участвует в процессе порождения и восприятия речи, она – составная часть этого процесса, считает У. Фикс. Аналогичную точку зрения высказывает Е.В. Милосер-

13

дова в статье «Языковые возможности реализации мира Homo loquens – человека говорящего»: «В человеческом общении всегда присутствует над-денотатный личностный смысл, который несет на себе следы рефлексии говорящего, элементы самоконтроля, стимулируемого фактором адресата» (Милосердова, 2008, с. 55).

Н. Яних несколько сдвигает акцент в трактовке понятия Sprachkultivierung и определяет его как «осознание говорящим своей индивидуальной коммуникативной свободы и ответственности в определенном коммуникативном сообществе» (Janich, 2004, S. 3). Такая трактовка говорит о том, что автор уравнивает бережное отношение к языку и его осознанное использование. Эта точка зрения обусловлена тем, что оба явления «пересекаются в одной точке» – языковой рефлексии. Как пишет Р. Виммер, «Некто (говорящий / пишущий) использует язык осознанно, если этот Некто может в коммуникативно значимой ситуации объяснить избранный способ использования им языка с этической точки зрения» (Wimmer, 1994a, S. 259). В отличие от Р. Виммера Р. Шнеррер называет это умение человека языковой критикой, с чем едва ли можно согласиться, но что свидетельствует о близости понятий «осознанное использование языка», «языковая рефлексия» и «языковая критика». Поэтому следующий раздел обзора будет посвящен языковой рефлексии.

2.4. Языковая рефлексия1

Этому феномену посвящена монография И.Т. Вепревой «Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху» (Вепрева, 2002), в которой автор исследует данное явление с опорой на более широкое понятие метаязыкового сознания. Под ним понимается вся совокупность знаний, представлений, суждений о языке, «представленная в виде явных высказываний, в виде показаний языкового сознания, реализующего интерпретирующую функцию. Таким образом, метаязыковое сознание является компонентом языкового сознания, манифестирующим рациональное понимание языка и его интерпретацию» (Вепрева, 2002, с. 52). Как указывает автор, феномены метаязыкового сознания различаются: 1) по объекту осознания (какие именно элементы речи осознаются); 2) по уров-

1 Рефлексия – «размышление о своем внутреннем состоянии, склонность анализировать свои внутренние переживания» (Крысин, 1998, с. 608). – Прим.

авт.

14

ню осознания: от автоматической регуляции речи до четких высказываний о языке. При этом метаязыковое сознание как форма общественного сознания существует на двух уровнях: 1) на уровне теоретически систематизированного сознания, представленного системой научных понятий и концепций, относящихся к области лингвистики (научное метаязыковое сознание); 2) на уровне обыденного сознания в форме массовых эмпирических знаний и представлений. Интерес для исследования представляют метаязыковые высказывания, принадлежащие людям с любым образовательным уровнем, но особенно симптоматичны в плане состояния языковой и собственно лингвистической культуры общества метаязыковые высказывания образованных людей. И.Т. Вепрева приходит к выводу о весьма невысоком в этом плане уровне образованной части нашего общества. Наблюдения автора разделяет и Л.П. Крысин: «Она (образованность. – Н.Т.) весьма низка, даже в тех слоях (например, в журналистской среде), представители которых в силу своего образовательного и интеллектуального статуса должны иметь правильное представление о языке и нормах его использования в разных сферах общения» (Крысин, 2001, с. 58) (цит. по: Вепрева, 2001, с. 90). Ученые приходят к выводу, что метаязыковому мышлению образованной части современного общества (нелингвистов) свойственна «та же архаическая наивность и мифологичность, которая была характерна для Древнего мира и Средневековья, как европейского, так и восточного» (Лебедева, 2000, с. 56) (цит. по: Вепрева, 2002, с. 91).

В узком плане неосознанный уровень знаний людей о своей речи и ее единицах отождествляется с понятием языкового чутья, которое рассматривается на стыке чувства и знания как проявление ситуативного владения языком. Физиологической основой языкового чутья считаются динамические стереотипы, объединенные в функциональный комплекс, характерной чертой которого является автоматизированность. Нередко языковое чутье трактуется как «сумма знаний о языке, полученная в результате бессознательного обобщения многочисленных фактов речи. Но как только возникает препятствие в речевом механизме и механизм начинает осуществлять контроль и регуляцию речевой деятельности, эти знания о языке получают свою вербальную экспликацию, и это проявление языковой рефлексии и принято называть метаязыковым действием… Эта осознанная экспликация языкового чутья… присуща всем без исключения говорящим; различие – лишь в качественном и количественном отношениях» (Вепрева, 2002, с. 53).

15

О тесной взаимосвязи понятий «языковое сознание», «языковое чутье», «языковая рефлексия» и сложности их дифференциации пишут также Р. Шнеррер (Schnerrer, 1994) и Б. Техтмайер (Techtmeier, 1987). Оба автора квалифицируют языковое сознание (Sprachbewusstsein) как более или менее развитую способность к языковой рефлексии, к осознанному использованию и оценке языковых средств. «Языковое сознание – это, прежде всего, осознанная языковая способность» (Techtmeier, 1987, S. 29). В языковом чутье (Sprachgefühl) Р. Шнеррер видит «осознанное и неосознанное умение использовать глубинные закономерности языка»

(Schnerrer, 1994, S. 29; см. также: Helbig, 1973) и уточняет затем это умение как «способность к овладению, применению и оценке речевой коммуникации» (Schnerrer, 1994, S. 30). Однако если языковое сознание может быть общим, групповым или индивидуальным, то чувство языка – только индивидуальным.

Именно это индивидуальное чувство языка демонстрируют материалы так называемых «онлайновых дневников», или Интер- нет-дневников, – новой формы индивидуальной коммуникации в Интернете, в процессе которой тексты адресуются не какому-либо конкретному читателю, а оказываются доступны неограниченному кругу лиц – участников этого Интернет-ресурса. Анализ дневниковых записей показывает, что эту свободу самовыражения многие «дневниководы» используют «именно для языковой и речевой рефлексии, для высказывания и обсуждения своей “жизни в языке”, “мыслей, чувств, эмоций” по поводу современной коммуникации. Русский язык – не менее важный и частый “герой” дневниковых записей, чем автобиографические факты их хозяев», пишет М.Ю. Сидорова (Сидорова, 2003) и приводит следующие примеры из одного онлайнового дневника:

а) «Маршрутка, у двери сидит кондуктор, и при выходе ей отдают деньги. Довольно свободно, но кондуктор все время кричит резким голосом: “Проходим по салону! Уплотняемся! Не стоим на месте, в конец идем!”. Сама при этом сидит, а вовсе не проходит, хоть и команды отдает в коллективном духе. Народ, естественно, не собирается уплотняться, все и так стоят нормально, а идея уплотнения, видимо, в том, чтобы на первой площадке было свободно и могли зайти еще люди и уплотнились бы совсем плотно. А так не все садятся, некоторые ждут следующую, маршрутки часто ходят. Мне надоело, я попросила не кричать так. Кондуктор отвечает: “Вот посидите на моем месте!”. Я говорю: “Ну, давайте”.

16

Но она опять-таки не уступила мне свое место, хотя сама предложила» (преподавательница математики в вузе, Красноярск);

б) «Слово “работа” (скорее всего) происходит от слова “раб”? Значит, ударение нужно ставить так: рАбота».

М.Ю. Сидорова объясняет активность языковой рефлексии дневниководов следующими причинами: 1) сетевой формой существования текстов; 2) гибкостью дневникового жанра, стимулирующего рефлексию по поводу этого жанра; 3) наличием определенного уровня образования и языковой способности, которой должен обладать человек, способный на ведение такого дневника. «Свобода языкового выражения, предоставляемая ИД (Интернетдневником. – Н.Т.), для такой личности не бездумна и не принимаема как должное, а напротив, становится горячей темой размышления и обсуждения в дневнике. Необходимым элементом такой свободы является осознание и преодоление определенных барьеров, в том числе собственно языковых (например, лексических и словообразовательных лакун в системе), и рефлексия над законами языка, словесного творчества, человеческой коммуникации» (Сидорова, 2003).

Возвращаясь к вопросу о метаязыковой деятельности человека, следует отметить, что ее результатом являются так называемые рефлексивы, т.е. «относительно законченные метаязыковые высказывания, содержащие комментарий к употребляемому слову или выражению. Высказывания-рефлексивы погружены в определенный общекультурный, конкретно-ситуативный, собственнолингвистический контекст и описывают некоторое положение вещей» (Вепрева, 2002, с. 5). Таким образом, рефлексив является вербальной формой языковой рефлексии как «особого речемыслительного механизма» (Вепрева, 2002, с. 7)2.

По наблюдениям И.Т. Вепревой, существует два основных типа рефлексивов:

1) Коммуникативные рефлексивы, в которых «вербализуются механизмы саморегуляции и самоорганизации речевой деятельности, реагирующие на очаги напряжения (в речевой коммуникации. – Н.Т.), связанные с разграничением нормативных и ненормативных речевых зон» (Вепрева, 2002, с. 119). О нормативной речевой зоне можно говорить в случае такого употребления

2 Интересное наблюдение относительно одной формы рефлексива принадлежит В.Н. Шапошникову, который отмечает, что рефлексивность может быть выражена кавычками, т.е. невербально (Шапошников, 2009, с. 228). – Прим авт.

17

языкового знака, при котором он может быть адекватно и единообразно понят коммуникативным партнером. Критерий оценки нормативности языкового выражения – это, прежде всего, его способность обеспечивать понимание во время коммуникации. В ненормативной же речевой коммуникации понимание может быть нарушено, в результате чего формируются очаги коммуникативного напряжения. Создавая текст, говорящий постоянно оценивает степень возможности его понимания слушающим и стремится снизить риск быть непонятым или понятым неправильно, т.е. автор текста стремится снять / предотвратить напряжение в коммуникации, например: «Сейчас в большой России, я не люблю слова “провинция”, существует огромная жажда, тяга к прекрасному» (РТР, Зеркало, 9.03.02) (цит. по: Вепрева, 2002, с. 102). Вербализованный метаязыковой комментарий коррелирует с имплицитным предикатом мнения, обращенным к потенциальному собеседнику: «Я выбираю словосочетание “большая Россия”, потому что не люблю общепринятого слова провинция, которое имеет для меня отрицательную коннотацию; поэтому я выбираю форму, которая, на мой взгляд, адекватно отражает коммуникативную задачу, хотя сомневаюсь, будет ли она понятна слушающему без моей метаязыковой подсказки» (Вепрева, 2002, с. 102). Таким образом, вербализованный метакоммуникативный рефлексив является своего рода посредником между коммуникативными позициями собеседников3.

3 Аналогичную точку зрения высказывает Т.М. Дридзе: «Существуют два прагматических отношения: прагматика коммуникатора и прагматика реципиента. Коммуникатор, создающий текст, одновременно является интерпретато-

ром как своего собственного текста, так и множества разнообразных текстов, толкуемых им в духе времени, ситуации, определенного контекста, в рамках определенной, принятой для той или иной языковой подсистемы, системы знаний, а также своего коммуникативного опыта, своих ценностных ориентаций, своей жизненной ситуации и т.п. …Коммуникатор, отдающий себе отчет о возможной двусмысленности толкования своего сообщения, либо сам запрограммирует эту двусмысленность, либо постарается ее снять» (Дридзе, 2009, с. 124–125). В этом контексте интересна концепция Б.З. Лобачёва о двух основных способах передачи мысли: эгоцентрическом и альтерэгоцентрическом: «…при эгоцентрической организации информации говорящий заботится прежде всего о самовыражении, а не об усвоении сказанного. При альтерэгоцентрической подаче информации в первую очередь учитываются интересы слушающего» (Лобачёв, 1983, с. 23–24) (цит. по: Синельникова, 2008, с. 34).

18

2) Концептуальные рефлексивы, «позволяющие проследить динамику концептуального видения носителя языка, формирование новых концептов4 современной России, а в отраженном виде – психологическое состояние общества в определенный период времени» (Вепрева, 2002, с. 7). Концептуальные рефлексивы реагируют на очаги концептуального напряжения, связанного с концептуальной деятельностью индивида.

Для раскрытия лингвокультурологической темы настоящего обзора очень существенно следующее замечание И.Т. Вепревой: «При доминировании антропологической составляющей современной лингвистики вся внепонятийная сторона концепта приобретает лингвокультурологическую направленность» (Вепрева, 2002, с. 204). Из этого следует, что внепонятийное насыщение концепта испытывает на себе воздействие социокультурных факторов, что особенно сильно проявляется в переломные периоды жизни общества. Перестройку концептуальной сферы можно наблюдать на материале метаязыковых концептуальных высказываний, которые обозначают зоны когнитивного напряжения и свидетельствуют об известной дестабилизации концептосферы языка. Это особенно ярко проявляется в переходный период общественного развития, когда старый и новый типы сознания оказываются равноценными и оба имеют возможности публичной коммуникативной презентации, в результате чего в публичном дискурсе параллельно реализуется «старый» и «новый язык». Вполне обоснованно считает М.А. Кронгауз, что «горбачёвская перестройка изменила не сам русский язык, она изменила условия его употребления. Говоря словами Л. Толстого, все смешалось в доме Облонских. Исчезли границы между разными формами языка и между сферами их употребления. В публичной речи, например, М.С. Горбачёва или Б.Н. Ельцина причудливо сочетаются элементы литературного языка, просторечия и все еще не умершего новояза. Неверно, что они говорят безграмотнее Л.И. Брежнева, про-

4 В.И. Карасик определяет концепты как «ментальные образования, которые представляют собой хранящиеся в памяти человека значимые осознаваемые типизируемые фрагменты опыта. Типизируемость этих единиц закрепляет представления в виде различных стереотипов, их осознаваемость дает возможность передать информацию о них другим людям, их значимость закрепляет в индивидуальном и коллективном опыте важные (и поэтому эмоционально переживаемые) характеристики действительности. Эти характеристики концептов представляют собой их образно-перцептивную, понятийную и ценностную стороны» (Карасик, 2007, с. 27). – Прим. авт.

19

сто они говорят, а тот читал. То же самое можно сказать и о депутатах, и о телевидении, и о газетах, и вообще о современной публичной речи. На смену грамотному и перенасыщенному готовыми шаблонами новоязу пришла взрывоопасная смесь. Результат отчасти парадоксален: ошибок стало значительно больше, но говорить в целом стали интереснее и лучше. Конечно, не все. Кто умел только “по новоязу” – лишился всего. К примеру, В.С. Черномырдин иначе не может, а на новоязе вроде бы уже неудобно (тем более, правоцентристскому лидеру). Результат налицо.

Языковая стихия обрушилась и захлестнула весь народ. Оказывается, что почти каждый может выступать публично, а некоторые еще и обязаны. Сегодня политические деятели различаются не только внешностью, взглядами, но и языком. “Языковые портреты” политиков стали обязательной частью их образа, инструментом в политических кампаниях и даже объектом пародирования. Тексты, порожденные Е.Т. Гайдаром, В.В. Жириновским и А.И. Лебедем, никак не перепутаешь, даже если их прочитает диктор. Публичная речь во многом стала отражением индивидуальности, как, вообще говоря, и должно быть. Таким образом, социальных различий в речи теперь меньше, а индивидуальных больше. Ну а тезис о всеобщей неграмотности, мягко говоря, неверен. Просто та неграмотность, которая существовала всегда, стала отчасти публичной.

Если же обратиться к непубличной речи, то она изменилась несколько меньше, хотя также испытала различные влияния. Правда, это коснулось не самой образованной части русского народа, а, прежде всего, тех, кто наиболее подвержен воздействию телевидения и газет. Русская речь вообще стала более разнообразной, поскольку совмещает в себе разнородные элементы из когдато не сочетаемых форм языка. В сегодняшней речи не юного и вполне интеллигентного человека мелькают такие слова и словечки, что впору кричать “Караул!”. Молодежный сленг, немножко классической блатной фени, очень много фени новорусской, профессионализмы, жаргонизмы, короче говоря, на любой вкус.

Стал ли русский язык более “криминальным”? Безусловно. Как и все общество в целом. Другой вопрос, почему это так заметно. Раньше на фене ботал тот, кому было положено ботать. Ну разве что интеллигент мог подпустить что-нибудь эдакое для красного словца. Но это словцо было “красным”, т.е. резко выделялось на общем фоне. Сейчас же эти слова на устах у всех: профессора, школьника, депутата, бандита...» (Кронгауз, 1999). Ощу-

20

тимой потерей на этом пути развития речи М. Кронгауз считает почти всеобщую утрату языкового вкуса, т.е. способности к оценке языковых явлений и тенденций развития языка (см. также: Костомаров, 1994).

Таким образом, равноценность и равная коммуникативная представленность старого и нового сознания в публичном дискурсе привела к его стилистической гетерогенности (Troschina, 1998). Поэтому правомерно мнение Т. Чередниченко, что «современная Россия представляет собой тип культурно-типологического билингва, который уже не находится в зоне иерархически-советского традиционализма, но еще не вышел в зону внеиерархическирыночного глобализма, поэтому она изъясняется на обоих языках, как переводчик» (Чередниченко, 1999, с. 15; цит. по: Вепрева, 2002,

с. 243).

И.Т. Вепрева называет следующие зоны когнитивного напряжения:

1)«Зону ликвидации лакунарности» (Вепрева, 2002, с. 210), которая обнаруживается при концептуальном освоении мира и одновременном отсутствии в словарном составе языка подходящей единицы для номинации новых концептов, например: «Митины сверстники же – стопроцентно военное поколение, вне зависимости от того, были ребята в Чечне или нет... Из его класса осталось пять-шесть мальчишек! Все остальные погибли. Поумирали или сошли с ума, отравились наркотиками. И все это на престижном Юго-Западе столицы с дипломатическими домами. Прежние вой-

ны имели название, а эта еще названия не имеет. Это – война живого поколения за собственную жизнь» (МК-Урал, 2001, июль) (цит. по: Вепрева, 2002, с. 213).

2)Зону формирования новых языковых концептов в русском языковом сознании, когда в язык входит новая лексема, не насыщенная концептуальным смыслом. Так случилось с именем В.В. Путина. И.Т. Вепрева приводит примеры типичных рефлексивов по поводу нового (в 2000 г.) имени: «В образе Путина попрежнему очень много “не”: “непроницаемый”, “непонятный”, “необъясняющий”, “неторопящийся”. Но, возможно, все эти “не” и есть Президент»; «Черный ящик, в котором пустота. А уж эту пустоту окружение заполняет кто во что горазд. Кто больше других сумеет напихать своих мыслей, указов, программ» (МК-Урал, 2000, май) (цит. по: Вепрева, 2002, c. 230). Благодаря усилиям СМИ концепт «Путин» активно формировался и постепенно прак-

21

тически сравнялся с концептом «Президент». Этот процесс отражен также в эссе Л. Рубинштейна «Семантический сдвиг»:

«В моем детстве была такая игра, вернее – тест, хотя тогда такого слова еще не было. Произносилось некое слово, и требовалось наполнить его, как сказали бы теперь, конкретикой. Вам говорили, допустим, слово “фрукт”. Потом – “поэт”. Потом – “часть лица”. Подавляющее число “респондентов” отвечали, соответственно, “яблоко”, “Пушкин”, “нос”. На уровне языка это вполне естественно. Но и на уровне сознания (тем более – подсознания) большинство наших сограждан были убеждены, что в идеале всего должно быть по одному. Одна колбаса. Один хлеб. Одна песня. Один народ. Одна родина. Один вождь. Хорошо еще, что не произносилось в этом контексте слова “генералиссимус”…

Вот и слово “президент” постепенно, но неуклонно теряет в нашем общественном сознании свою семантическую самостоятельность. Это уже не так вообще “президент”, а это “российский президент” – заметьте разницу. А разница между тем и этим почти такая же, как разница между секретарем и генеральным секретарем.

Российского президента принято еще называть “президентом Путиным”, можно – “ПП”. И вот мы наблюдаем, какие серьезные семантические сдвиги происходят в столь маловыразительном на первый взгляд словосочетании. Нарицательное имя “президент”, обретая все более отчетливые антропоморфные черты, становится именем собственным. В то время как имя собственное “Путин” на глазах становится нарицательным, вроде того, как имя “Цезарь” превратилось впоследствии в кесаря, кайзера и царя. А поэтому остается лишь гадать: А кто же у нас будет путиным на следующий срок? Неужели опять Президент?» (Рубинштейн, 2008,

с. 151–153).

Процесс формирования нового концепта может начаться и с появления новой реалии, которая позже приобретает номинацию. Так, например, «процесс социально-экономических изменений 1990-х годов, получивший название перестройка и постперестройка и затронувший все стороны жизни общества, в последние годы стал определяться исследователями табуированным в современном российском политическом лексиконе термином револю-

ция» (Вепрева, 2002, с. 232).

3) Зону актуализации сложившихся концептов, т.е. наполнение новым содержанием концептов, уже существующих в русском общественном сознании, например: «В современном русском язы-

22

ке произошла совершенно незаслуженная узурпация понятия “семья”. Согласно текущим понятиям, это нечто монстроподобное и трясинообразное, сформировавшееся исключительно вокруг действующего президента России» (МК-Урал, 1999, октябрь; цит. по:

Вепрева, 2002, с. 247).

Дифференциация языковых рефлексивов на коммуникативные и концептуальные основана на дифференциации их функций: 1) первичной, т.е. на оценке фактов речи, например, по признаку стилистической уместности / неуместности; 2) вторичной, т.е. концептуальной, в частности социально-оценочной: «Социально-оце- ночные метаязыковые высказывания дают возможность охарактеризовать психологическое состояние общества на данный момент, его социокультурные настроения» (Вепрева, 2002, с. 6), создать «лингвоментальный портрет» населения какой-либо страны, в данном случае – россиян. «Метаязыковой дискурс дает материал для осмысления речевого портрета Homo reflectens – человека рефлексирующего, языковой личности5 эпохи общественных и языковых перемен» (Вепрева, 2002, с. 87). Метаязыковой дискурс – это контекст, в котором формулируются критические замечания по поводу как собственного, так и чужого высказывания (ср.: Schwitalla, 2008).

Одной из самых болезненных проблем для российского национального самочувствия является проблема Родины, и языковые рефлексивы четко фиксируют это: «Кто, что встает перед нами при упоминании слова Родина? Слова Родина, Долг, Честь – святые слова»; «Слово Родина сегодня не в моде, произносится с юмором»; «Некоторые считают, что слово Родина надо писать с большой буквы и носить в сердце, а другие – с прописной и носить в штанах»; «Да, в слове Родина много советского»; «Наши деды проливали за нее кровь, для них еще что-то означало слово Родина» (цит. по: Вепрева, 2002, с. 299–300; см. также: Сандомирская,

5 Языковая личность понимается как «совокупность способностей и характеристик человека, обусловливающих создание и восприятие им речевых произведений (текстов), которые различаются а) степенью структурно-языковой сложности, б) глубиной и точностью отражения действительности, в) определенной целевой направленностью» (Караулов, 1989, с. 3). «Языковая личность – это любой носитель того или иного языка (типичный или самобытный), охарактеризованный на основе анализа произведенных им текстов с точки зрения использования средств данного языка для отражения окружающей действительности (картины мира)» (http://www.gramota.ru) (о структуре языковой личности см.: Караулов, 2004). – Прим. авт.

23

2001). Языковая рефлексия свидетельствует о том, что «Родина остается маркером некоторой высшей ценности, которая претерпевает инфляцию в связи с пересмотром ценностных установок»

(Вепрева, 2002, с. 300).

Не менее остро воспринимается проблема «человек и государство», о чем свидетельствуют так называемые «волшебные сказки», написанные студентами высших учебных заведений различных регионов России в ходе проведения олимпиады по русскому языку. В сборнике статей «Русское слово в русском мире – 2005: Государство и государственность в языковом сознании россиян» (Русское слово, 2006) опубликована, например, следующая «Сказка о царе Иване, царевиче Елисее и о Чуде-юде поганом»:

«В некотором царстве, в российском государстве жил-был царь Иван. Хорошо ему на свете жилось – царство огромное да богатое, народу тьма-тьмущая, все песни поют и пляшут, а как работать начнут, так только земля шумит. Была у царя одна заботушка: пообещал он свой народ кормить-поить, каждому по избе построить, ан не тут-то было. Одолели кормильца-батюшку проблемы: то казна пуста, то дикие горцы на южной границе суетятся – своего царя им подавай. Да свалилось на голову еще одно горе-злосчастье: повадилось летать в царство чудище трехголовое, поганое. Одна голова дыхнет – заводы рушит, поля сжигает, Кризисом зовется. Вторая, Инфляция, ядом отравляет все вокруг, а третья, Безработица, людей деревнями заглатывает. Черные деньки пришли на веселую землю, ни один носа из избы не кажет, доброго слова не скажет, женщины плачут, мужчины чернее грозовых туч ходят. Пошли они до царя-батюшки, челом бьют да говорят: “На царство садили мы тебя, защиты нам обещал, помощи. Так сколько же нам терпеть Чудо-юдо поганое, трехголовое?”. Повздыхал царь, да делать нечего, посоветовался с богатырямиминистрами, дали они ему в руки реформу верную, и пошел он на бой с чудовищем.

Бьются они три дня и три ночи, а толку нет: потянет Безработицу за шею – она смрадом дышит, голосом человеческим кричит. Инфляция от ударов мощных что ни час – все выше, толстеет и над царем посмеивается. Кризис огнем бороду опалил, вовсе не подступишься. Сломалась реформа, да по царю еще и ударила. Закручинился царь Иван, стал думать-гадать, как страну вызволять. Три дни и три ночи сидел, мозгами кипел, на третий день дым из ушей повалил – устал. Пошел он на главную площадь перед дворцом, собрал народ честной, да и говорит: “Заботился я о вас, как

24

мог, а теперь одряхлел, стар стал, нет сил. Есть у меня сын, царевич Елисей, умный-разумный, сильней нет его в целом свете, берите его себе в цари”.

Как сказано, так и сделано. Послали за царевичем-избавите- лем на сторону немецкую. Прискакал Елисей, обещал доверие оправдать. Разогнал министров, собрал Думу народную, стали они совет держать, как землю родную от напасти избавить. Силой не получилось, так хитростью одолеть решили: выкопали яму глубокую, заманили туда куском лакомым Чудо-юдо. Провалилось с треском чудовище, только головы торчат, шипят злобно, а выбраться пузо мешает – набито так, что еле дышит.

Собрались всем миром около гада пленного, посудилипорядили. Как дальше быть, как народ вернуть, что чудище сглотить успело. Тут мужчина один и дал совет: пусть часть голову держит, а часть достает нужное.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Долго народ от беды той оправлялся, все еще заводы достают из пасти бездонной, люди не все вернулись. Но снова песни зазвучали, зазвенели детские голоса, жизнь идет своим чередом. А на месте, где Чудо-юдо сидело, зоопарк построили – на него теперь посмотреть приходят, поизучать. Чтобы Безработица не бушевала, ей намордник сделали. Чтобы Кризис не шипел, его пожарные каждый день из огнетушителя кормят. Вот Инфляция еще огрызается, сладу с ней нет, неуступчивая попалась, но и та на цепи сидит, свое место знает. Царевич Елисей и по сей день страной правит, дел у него не убавляется. Дед-царь с внучатами сидит, сказками балует, когданибудь и эту расскажет» (Поварнина, 2006, с. 327–328).

Возникает вопрос об объекте и объеме языкового рефлексива. По наблюдениям И.Т. Вепревой, основной массив рефлексивов отражает метаязыковую реакцию на слово, хотя существуют также рефлексивы по отношению к словоформе, фразеологизму, высказыванию. В плане объема это могут быть более или менее развернутые комментарии, например: «Я слышала, что у Вас нет врагов.

Это настораживает. – Все зависит от того, что понимать под словом “враг”. Есть люди, которые мне глубоко несимпатичны, в том числе и люди из политики. Но я с ними не контактирую. Если в моем окружении появится человек, который мне не симпатичен, качество работы которого не будет меня удовлетворять, я сделаю так, чтобы он сам понял, что ему трудно со мной работать»

(АИФ, 1999, декабрь) (цит. по: Вепрева, 2002, с. 125–126).

25

Как справедливо считает И.Т. Вепрева, языковая рефлексия может трактоваться недифференцированно, т.е. в любом варианте и объеме его использования. Комментироваться может «факт речи как самого говорящего, так и собеседника», отмечает Е.И. Шейгал

(Шейгал, 2000, с. 234).

Объект метаязыковой рефлексии является для Е.И. Шейгал критерием для построения типологии рефлексивов в политическом дискурсе. Автор различает два основных вида рефлексивов:

1)акты интерпретации фактов речи, когда метаязыковому комментированию подвергаются два аспекта семантики языковых единиц: а) сигнификативный: в этом случае интерпретация происходит через толкование, например: «Само же понятие “патрио-

тизм” Степан Сулакшин трактует как приверженность надэтническим, общенародным и государственным интересам»

(«Комсомольская правда») (цит. по: Шейгал, 2000, с. 234); б) коннотативный, связанный с «оценкой номинации как неадекватной, нежелательной или неприемлемой с точки зрения эмотивных ассоциаций» (Шейгал, 2000, c. 235), например: «Команда так команда. Может, это и осмотрительней. Слово “партия”, вызывающее у избирателя приступ стойкой дурноты, трудно уж сиять заставить заново. За команду голосуйте, граждане!» («Известия») (цит. по:

Шейгал, 2000, с. 235);

2)акты интерпретации денотата, стоящего за фактами речи,

аименно: а) «градуальная коррекция, связанная с оценкой номинации как неадекватной обозначаемому по степени признака, например: «То, что сейчас называют финансовым кризисом в Рос-

сии, на самом деле представляет собой явление куда более значительное, завершающее чуть ли не целое десятилетие, которое охарактеризовалось небывалым пренебрежением к реальным экономическим условиям и господством групповых, эгоистических интересов (Н. Харитонов, Стенограмма Государственной думы)» (цит. по: Шейгал, 2000, с. 237); б) комментирование политического смысла высказывания, что связано с выявлением второго плана сообщения, например: «Слова выступившего на съезде Анатолия Чубайса о том, что членам ДВР не хватает “...уверенности в себе, напора, жесткости, наглости, дисциплины”, были встречены бурными аплодисментами. А. Чубайс формально поддержал идею коалиции. Но смысл его речи был иным: “Партия должна и может вернуть себе прежнее величие”. И намек – кто способен это совершить, был вполне прозрачным. По существу на съезде Анато-

26

лий Чубайс заявил, что становится публичным политиком» («Из-

вестия») (цит. по: Шейгал, 2000, с. 237).

Объектом языковой рефлексии может быть определенное социокультурное языковое явление, например, такая разновидность языкового кода, как сленг. Вариантом такого вида языковой рефлексии являются опять-таки волшебные сказки, о которых речь шла выше. Приведем некоторые фрагменты из сказки И.В. Бегунц, в которой автор описывает современную языковую действительность:

«В некотором уже не царстве, но еще не государстве стоял лес. И жили в лесу дружные-предружные звери. И говорили звери, конечно, по-русски, да как! Чистенько, ни ошибочки, ни грубости, ни штампика никакого, а уж слов-то поганых, паразитных отродясь не слыхивали». Жили в этом лесу красавица-Марьюшка и добрый молодец Иванушка, которые собирались пожениться. Но старая злая лесная ведьма околдовала Ивана, так что заговорил он уже на другом языке: «Марьюшка подошла к Ване, взяла его за руку...

– Пойдем, Ваня, домой...

АИван ей в ответ что-то непонятное:

–Типа, ты чё? Клешни-то забери, а? Марьюшка уже чуть не плачет, говорит:

–Что с тобой, Ванечка? Пойдем, милый, отдохнешь с доро-

ги…

– Ну ладно, супер. Пошли. По-любому, на полчасика». (Бе-

гунц, 2006, с. 286).

Далее сюжет развивается, как в сказке о спящей красавице: Марьюшка поцелуем вернула Ивана к нормальной речи.

Очень интересным, хотя и отнюдь не отрадным, вариантом проявления языковой рефлексии является язык так называемых «падонков», т.е. «тех пользователей Сети, которые испытывают желание действовать и действуют вопреки сложившимся культурным нормам, игнорируют принятые обществом правила, лишены морально-этических ограничений, характеризуются эпатажным поведением, заняты травлей кого-нибудь из членов какого-либо виртуального сообщества, используют специфический “язык”, представляющий собой сочетание жаргона, гиперкоррекции орфографической формы и / или мата» (курсив мой. – Н.Т.) (Лутовинова, 2009, с. 90).

27

Языковая рефлексия, объектом которой является языковой код, вплотную соприкасается с проблемами языковой нормы (см. выше) и языковой критики.

Еще одним очень интересным объектом языковой рефлексии может быть языковое самочувствие человека / речевого коллектива в целом. Большое исследование на эту тему было проведено в Германии под руководством У. Фикс и Д. Барт: анализировалось языковое самочувствие жителей новых федеральных земель в годы их жизни в ГДР. Результаты исследования были представлены в книге «Языковые биографии: Язык и речевая практика до и после перемен 1989 г. в воспоминаниях очевидцев из ГДР. Содержание и анализ нарративно-дискурсивных интервью» (Fix, Barth, 2000) (см. реферат в: Современная Германия, 2002). Интервью рассматривается как звено, соединяющее историю речевой практики (Sprachgebrauchsgeschichte) и истории использования языка в конкретных жизненных ситуациях (Sprachgebrauchsgeschichten). В новых феде-

ральных землях люди переживают исключительно быстрый и всеобъемлющий процесс языковых изменений, который затрагивает лишь одну из участвующих сторон – бывшую ГДР. Неудивительно, что у многих восточных немцев возникает чувство культурной отчужденности, что поддерживается различиями в речевой практике и подталкивает к осторожному речевому поведению, которое может быть исследовано методами истории устной речи.

В коммуникативно-речевой действительности бывшей ГДР У. Фикс и Д. Барт различают несколько уровней, относительно которых респондентам задавались следующие вопросы, касающиеся вербального поведения участников общения:

1)общественно-политический уровень: Можно ли было по собственной инициативе взять слово на собрании, без предварительного согласования с ведущим это собрание? Можно ли было самому определять темы дискуссии? Нужно ли было придерживаться определенного речевого стиля при выступлении? Что происходило, если выступающий не придерживался этого стиля? Квалифицировалось ли это как свидетельство отхода от правильной идеологической установки? Испытывал ли респондент на себе «принуждение к языковой адаптации» (Zwang zum Anpasen durch Sprache) (Fix, Barth, 2000, S. 24). Если да, то как он это восприни-

мал: как помеху или равнодушно?

2)социальный уровень: Воспринимал ли респондент коммуникативную ситуацию в институциональном общении как симметричную или как асимметричную? Если ситуация воспринималась

28