обеднением инструментальной стороны общения» (Бейлинсон, 2009, с. 39).

В сложившейся ситуации важную роль играет массовая культура, лингвистически релевантной характеристикой которой является «гипертрофия эмоционального компонента и редукция рационального компонента в вербальных реакциях» (Карасик, 2010, с. 108). Автор констатирует, что целенаправленная государственная языковая политика касается только «таких вопросов, как юридический статус государственного языка и миноритарных языков, преподавание государственного, родного и иностранных языков в государственных учебных заведениях, радио- и телевизионное вещание на государственном и других языках, оформление официальных документов на государственном языке и др. Вне поля зрения общественности остается коммуникативная компетенция граждан – владение ими необходимыми речевыми ресурсами (от языковых единиц до речевых жанров)» (Карасик, 2010, с. 11– 112). Неразвитость коммуникативной (дискурсивной) компетенции граждан определенно наносит урон культуре их поведения. «Такая компетенция не усваивается стихийно в обиходном общении, более того, она принципиально несовместима с повседневным модусом бытия. Следовательно, дискурсивная компетенция должна быть детально осмыслена лингвистами, сформирована в школе, поддержана в средствах массовой информации и постепенно принята массовым сознанием как тип престижного поведения» (Кара-

сик, 2010, с. 113).

2.ПРОБЛЕМЫ ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИИ

2.1.Терминологический аппарат лингвокультурологии

При всей злободневности темы, в обсуждении которой участвуют как специалисты-филологи, так и неспециалисты (так называемая широкая общественность), дискуссия ведется в условиях терминологической неясности и неупорядоченности. Используются термины «языковая культура / культура языка», «речевая культура / культура речи» (при этом у специалиста возникает ассоциация с соссюровской дихотомией «язык – речь»), «культура слова».

В отечественном языкознании существует тенденция разграничивать понятия «культура языка» и «культура речи». В «Лингвистическом энциклопедическом словаре», изданном под редакцией В.Н. Ярцевой, это различие сформулировано следу-

8

ющим образом: под культурой языка имеются в виду «свойства образцовых текстов, закрепленных в памятниках письменности, а также смысловые и выразительные возможности языковой системы», под культурой же речи понимается «конкретная реализация языковых свойств и возможностей в условиях повседневного и массового – устного и письменного – общения» (Лингвистический энциклопедический словарь, 1990, с. 247). В.П. Григорьев уточняет, что между культурой языка и культурой речи есть связующее звено – культура идиолекта и идиостиля (Григорьев, 1990).

В зарубежном языкознании, в частности в немецком, термины «культура языка» и «культура речи», восходящие к терминологическому аппарату Пражского Лингвистического Кружка (см.: Wimmer, 1994a), сначала употреблялись как синонимы, а затем понятие «культура языка» (Sprachkultur) поглотило понятие «культура речи» (Sprachpflege). А. Гройле и Ф. Лебзанфт видят причину этого в том, что термину Sprachkultur был изначально присущ нежелательный оттенок пуризма и даже национализма (Greule, Lebsanft, 1998). Как отмечает Р. Шнеррер, становление коммуни- кативно-прагматической парадигмы в языкознании в 70-х годах привело к тому, что культура языка стала трактоваться как составная часть культуры вообще (Schnerrer, 1994) (см. выше: о лингвистическом и культурном поворотах в гуманитарных науках, а также: Lerchner, 1977; Lerchner, 1987; Michel, 1991; Fix, 1991) и, следова-

тельно, не должна была ограничиваться педантичной корректировкой отдельных грамматических, стилистических и смысловых ошибок, т.е. сводиться к нормативизму (см. также: Григорьев, 1990). Языковая культура, считают А. Гройле и Ф. Лебзанфт, есть результат языкового воспитания и бережного отношения к языку (Sprachkultivierung), она охватывает оба компонента сосюровской дихотомии «язык – речь» (Greule, Lebsanft, 1998).

Современная теория культуры языка делает акцент на открытом характере этого феномена: речь идет не только о нормативности, но, в первую очередь, об использовании всего многообразного успешного опыта речевого общения. «На открытости понятия языковой культуры основывается также языковая критика, предполагающая наличие языковой рефлексии, направленной на восприятие и осознание конкурирующих языковых норм» (Wimmer, 1994a, S. 255), а также «языковой вариативности и внутреннего многоязычия» (Wimmer, 1994b, S. 89). Нельзя не отметить также большое влияние, которое оказала на теорию культуры языка

9

коммуникативная стилистика, основывающаяся на положениях теории речевой деятельности и теории текста (Болотнова, 2009).

В настоящем обзоре используется термин «языковая культура», обозначающий широкий спектр явлений, относящихся как к языковой системе, так и к ее функционированию в речи, а также к социокультурно мотивированным характеристикам речевого поведения. Такой подход к феномену языковой культуры обоснован, в частности, в работах А. Гройле, который подчеркивает, что «термин Sprachkultur подходит в качестве обобщающего для обозначения всех теоретических и практических исследований в области сохранения и развития нашего (в данном случае немецкого. – Н.Т.)

языка (Kultivierung unserer Sprache)» (Greule, 1998, S. 32), т.е. для исследований в области языковой культуры, языковой критики, культуры речи, языкового планирования, языковой политики и т.д.

2.2. Языковая норма

Понятие языковой культуры неразрывно связано с понятием языковой нормы, т.е. представлением о том, как принято говорить

вданном обществе в данную эпоху. Четкое определение языковой нормы дается в «Лингвистическом энциклопедическом словаре»: «Норма языковая – совокупность наиболее устойчивых традиционных реализаций языковой системы, отобранных и закрепленных

впроцессе общественной коммуникации. Н. как совокупность стабильных и унифицированных языковых средств и правил их употребления, сознательно фиксируемых и культивируемых обществом, является специфическим признаком литературного языка национального периода. В более широкой трактовке Н. трактуется как неотъемлемый атрибут языка на всех этапах его развития.

Норма является одновременно и собственно лингвистической, и социально-исторической категорией. Социальный аспект нормы проявляется не только в отборе и фиксации языковых явлений, но и в системе их оценок («правильно-неправильно», «умест- но-неуместно»), причем эти оценки включают и эстетический компонент («красиво-некрасиво»). В качестве социально-истори- ческой категории языковая Н. входит в ряд норм и обычаев, представленных в обществе в разные периоды его развития» (Лингвистический энциклопедический словарь, 1990, с. 337).

Нормы осознаются в результате языковой рефлексии именно как регуляторы социального взаимодействия в языковой сфере (Wimmer, 2009). Но поскольку социальное взаимодействие осу-

10

ществляется не только в тех сферах коммуникации, которые обслуживаются нормированным языком (в законотворчестве, делопроизводстве, образовании, культуре), но и в других сферах (повседневного общения, в профессиональной среде), то возникает вопрос о языковой нормированности в этих сферах и о характере этой нормированности. Как указывают В.И. Беликов и Л.П. Крысин, «отличие нормы литературного языка от нормы диалекта или жаргона состоит в том, что литературная норма сознательно культивируется: она фиксируется в словарях и грамматиках, ей обучают в школе, ее пропагандируют в книгах, по радио и телевидению, всякое культурное общение людей происходит обычно в соответствии с нормами литературного языка. В диалектах, а тем более в просторечии и жаргонах, этого нет: имеется традиция использования языковых средств, но никто из носителей диалекта не оберегает его от каких-либо влияний, не культивирует сознательно и целенаправленно диалектные образцы речи, речевого общения» (Беликов, Крысин, 2001, с. 41).

Признание стабильности литературной нормы было в течение долгого времени типичным для большинства лингвистических исследований по проблемам языковой культуры. Сегодня же налицо факт дестабилизации этой нормы: «Еще двадцать лет назад ни у кого не было сомнения в том, что социальные варианты русского языка выстраиваются в стройную пирамиду, на вершине которой величаво покоится Единая русская литературная норма. Но вскоре начался процесс расшатывания этой нормы, сопровождаемый сетованиями на складывающуюся ситуацию, иногда переходящими в призывы спасать русский язык и поисками виновных в засилье иностранного влияния, жаргонизации и т.п., а иногда, наоборот, заверениями, что всякое в истории нашего языка бывало, но он всегда выходил из передряг великим и могучим, так что и в этот раз он Вынесет все – и широкую, ясную Грудью дорогу про-

ложит себе», пишет В.И. Беликов (Беликов, 2007, с. 7). Свое объяснение дестабилизации языковой нормы В.И. Беликов основывает на теории трех механизмов межпоколенной трансляции культуры: постфигуративного, кофигуративного и префигуративного. Эта теория разработана американским антропологом М. Мид (Мид, 1988), которая выдвинула свою теорию в результате осмысления студенческой революции 1968 г. в Париже.

В.И. Беликов выделяет следующие основные положения этой теории:

11

1)Постфигуративный способ передачи культуры характерен для традиционного общества и предполагает трансляцию знаний, опыта и ценностей от старших поколений к младшим. Инновации происходят очень медленно и не одобряются. Именно так человечество жило на протяжении многих тысячелетий.

2)Кофигуративный способ передачи культуры, при котором вновь полученное знание передается в пределах поколения и начинает цениться опыт, не освященный вековой традицией, сформировался в XVIII в. в Европе Нового времени в связи с промышленной революцией. Сама идея о возможности создания чего-то принципиально нового пришла из материальной сферы в культуру. Постепенно утвердилось понимание того, что создание нового не только возможно, но и необходимо. Инертное большинство стало меньшинством.

3)При префигуративном способе обновления культуры создателем новых знаний, опыта и ценностей становится молодежь. Новые элементы культуры передаются от младших к старшим, причем доля такого нового в общем массиве культуры растет. В.И. Беликов подчеркивает, что этот способ передачи вновь возникших культурных феноменов впервые оказывается серьезно задействованным в ходе информационной революции.

В послереволюционном советском обществе распространение инноваций, как «задуманных сверху», так и стихийных, шло путем кофигурации, считает В.И. Беликов. К середине 1930-х годов новые культурные явления распространились в обществе довольно широко и закрепились. При переходе от социалистического общества к новому старое поколение испытало, в отличие от молодежи, значительные трудности. Молодое поколение «не испытывает особого почтения к ценностям тех, для кого переход оказался труден. К числу этих ценностей относится и языковая норма» (Беликов, 2007, с. 9).

Проанализировав с учетом концепции М. Мид социокультурную и языковую ситуацию в современной России, В.И. Беликов приходит к выводу, что важнейшими процессами, ведущими к расшатыванию единой русскоязычной нормы, являются следующие:

1)Культурно-языковой разрыв между поколениями как следствие интенсификации кофигуративного и включение префигуративного механизма передачи культуры.

2)Распад СССР и последующее относительно независимое развитие русского языка в разных государствах.

12