Кировчане в Московской битве 1941–1942 гг.. Материалы межвузовской научно-практической конференции. Киров, 21 декабря 2011 г.

Командующий армией, используя наступившую двухнедельную паузу в первой половине ноября, позаботился о создании глубокой и прочной обороны. По его решению войска заняли оперативное построение в два эшелона. Командующий сумел наилучшим образом подготовить войска к отражению ноябрьского «генерального» наступления гитлеровских войск на Москву. К концу ноября в полосе обороны 5-й армии врагу удалось приблизиться к Звенигороду.

А 1 декабря он перешел в наступление на наро-фоминском направлении, цель которого – прорвать оборону и разгромить войска 33-й армии, вывести подвижные войска на автостраду Минск – Москва, расчленить весь центральный участок Западного фронта, расстроить его оперативное построение, разгромить наши войска и захватить Москву. Противник предпринял эту последнюю свою попытку прорваться к Москве, теперь уже на центральном участке Западного фронта.

Впервые же часы наступления немецко-фашистское командование бросило в бой до ста танков. Вражеская пехота расширила прорыв, в который устремились танки и моторизованные подразделения и части. За шесть часов боя противник углубился в нашу оборону на 10 километров и подошел к Акулово. Создалась опасность его прорыва на автостраду Минск – Москва. По мере продвижения немецких танков с юга на север вдоль шоссе Наро-Фоминск – Кубинка все более нарастала угроза выхода немецко-фашистских войск в тыл левому флангу, а затем и всей 5-й армии.

Вотражении танковой атаки у деревни Акулово вынуждены были принимать участие даже работники штаба армии. Сюда же срочно был переброшен один стрелковый полк и артиллерийско-противотанковый резерв. Потеряв в бою до батальона пехоты и два десятка танков, они попытались выйти на автомагистраль обходным путем. Командарм Л. А. Говоров, прибыв в район Акулово, теперь уже лично руководил действиями подчиненных войск.

Немецкие части с большими потерями были отбиты. Отдельные населенные пункты по нескольку раз переходили из рук в руки. Бои с 1 по 3 декабря 1941 г. в этом районе носили исключительно ожесточенный характер.

Вбоях 1–4 декабря четко было организовано взаимодействие на смежных флангах 5-й и 33-й армий, командующие и штабы которых твердо

ипредусмотрительно осуществляли руководство войсками. Их согласованными усилиями последняя попытка врага наступать на Москву была ликвидирована.

5–6 декабря 1941 г. под Москвой началось контрнаступление советских войск. В этом контрнаступлении, а затем и в общем зимнем наступлении Красной Армии войска, которыми руководил Л. А. Говоров, сумели решить поставленные перед ними боевые задачи. Высоким признанием его боевых заслуг в защите Москвы стал 2-й орден Ленина. А в ноябре 1941 г. постановлением Совнаркома СССР Леониду Александровичу

11

было присвоено воинское звание генерал-лейтенанта артиллерии. Период руководства войсками 5-й армии был очень ответственным и серьезным испытанием его как полководца. В боевой характеристике командарма-5, подписанной 28 января 1942 г. командующим войсками Западного фронта генералом армии Г. К. Жуковым, говорилось: «Генерал-лейтенант тов. Говоров командует войсками 5-й армии с 18 октября 1941 года. Можайскую и Звенигородскую оборонительные операции провел успешно. Хорошо ведет наступательные операции по разгрому Можайско-Гжатской группировки противника. В оперативно-тактическом отношении подготовлен хорошо. Основным недостатком тов. Говорова является некоторая разбросанность по всему фронту и отсутствие навыка в собирании кулака для ударного действия...

Тов. Говоров твердой воли, требовательный, энергичный, храбрый и организованный командующий войсками» [4].

Зимнее наступление 1941/1942 г. показало всему миру, что Красная Армия оправилась от летних неудач и способна не только стойко обороняться, но и успешно наступать. Советские генералы получили бесценный опыт современной войны.

Когда в апреле 1942 г. Ставка объединила войска двух фронтов – Ленинградского и Волховского, Сталин направил на должность командующего Ленинградской группой войск именно Говорова, чьи оперативные способности уже не вызывали сомнений. Через два месяца генерал Говоров возглавил войска Ленинградского фронта и командовал ими до конца войны.

Подводя итоги, можно сказать, что группа талантливых командующих фронтами сформировалась постепенно в течение первых двух лет войны. К осени 1942 г., т. е. за 14 месяцев войны, на должностях командующих фронтами побывало 36 человек, а за последующие 32 месяца войны – только 7 новых генералов. Таким образом, можно сказать, что основной костяк полководцев Великой Отечественной войны сложился в первые 14 месяцев. Война исправила серьезные кадровые просчеты Сталина и отодвинула на второй план людей, случайно оказавшихся на должностях командующих фронтами. Лишь немногие из конармейцев доказали свое право командовать фронтами. Остальным героям Гражданской войны пришлось уступить дорогу более молодым и талантливым генералам. При выдвижении на высокие командные должности в 1941 г. было допущено немало ошибок, которые пришлось исправлять. В ходе сражений Великой Отечественной на смену не оправдавшим доверия выдвинулись полководцы новой генерации: И. Х. Баграмян, Н. Ф. Ватутин, Л. А. Говоров, А. И. Еременко, Г. К. Жуков, И. С. Конев, Р. Я. Малиновский, К. А. Мерецков, К. К. Рокоссовский, Ф. И. Толбухин, которые имели достаточную теоретическую подготовку, большой командный опыт и были сравнительно молоды (40–45 лет). Закономерно, что именно эти генералы стали виднейшими полководцами Великой Отечественной войны.

12

Впоследствии маршал Конев убедительно объяснил процесс смены военачальников: «Война постепенно отодвигала от командных постов тех, кто однобоко, механически понимал ответственность за порученное дело, порой примитивно выполнял приказы и потому терпел неудачи. …И если перед войной при расстановке кадров в армии было допущено немало ошибок и эти ошибки сказались буквально в первые же месяцы войны, то постепенно война отодвинула в сторону эти кадры, не справившиеся со всей сложностью обстановки... Все командующие фронтами выявились в ходе войны... В основе тех качеств, которые сделали их способными к вождению войск на поле боя в условиях современной войны, лежали большие и всесторонние знания, опыт долгой службы в армии – последовательно, ступенька за ступенькой, без перепрыгивания через несколько ступенек. Эти люди знали войска, знали природу солдата. Они еще в мирное время упорно учили войска тому, что потребуется на войне» [5]. Говоря об отборе командующих фронтами в ходе Великой Отечественной войны, следует отметить, что в 1941 г. он проводился поспешно, происходила частая и неоправданная смена командующих, во главе фронтов ставились люди, не имевшие необходимой подготовки, что в итоге приводило к серьезным военным неудачам. Начиная со второй половины 1942 г. подобных явлений стало значительно меньше. На должности командующих фронтами, как правило, назначали командармов, делом доказавших свои способности. Практически все они имели хорошее военное образование и большой командный опыт, в них гармонично сочетались относительная молодость и высокий профессионализм.

Примечания

1.Конев И. С. Записки командующего фронтом. М.: Воениздат, 1991. С. 588.

2.Военно-исторический журнал. 1987. № 10. С. 56.

3.Полководцы и военачальники Великой Отечественной. М., 1970. С. 119.

4.Полководцы и военачальники Великой Отечественной. М., 1971. С. 127.

5.Конев И. С. Указ. соч. С. 518–519.

Е. С. Останин, канд. ист. наук, доцент кафедры отечественной истории ВятГГУ

ИЗ МЕМУАРОВ УЧАСТНИКА МОСКОВСКОЙ БИТВЫ ГЕОРГИЯ ЯКОВЛЕВИЧА ЖАВОРОНКОВА

В музее истории села Быстрица Оричевского района Кировской области почётное место отведено материалам, относящимся к личности уроженца этого села Георгия Яковлевича Жаворонкова (3/16 апреля 1905 – 28 марта 1966). Он родился в крестьянской семье. Уже в раннем возрасте в нём проявился дар художника. В 1928 г. он с отличием окончил

13

художественный техникум в Вятке и работал преподавателем черчения и рисования в школах города. В 1930-е гг. после учебы на курсах «Выстрел» получил офицерское звание и участвовал в подавлении басмаческого движения в Средней Азии, в финской кампании. В годы Великой Отечественной войны сражался на Калининском фронте. После тяжелого ранения и контузии комиссован по состоянию здоровья. Реставрировал росписи Троицкой церкви села Быстрица, организовал сельскую библиотеку [1]. В 1951 г. Жаворонков был арестован в Быстрице по доносу и осуждён «за антисоветские высказывания» по статье 58–10 к лишению свободы сроком на 10 лет с последующим поражением в правах на 5 лет. Отбывал заключение в Вятлаге и был выпущен в конце 1954 г. только после своей жалобы Генеральному прокурору [2]. Им было написано около ста живописных и графических работ, в которых отразились религиозные убеждения художника, любовь к родному краю. В годы хрущёвской антирелигиозной кампании принял деятельное участие в борьбе верующих против закрытия церкви в Быстрице, направляемой его другом – православным диссидентом Борисом Владимировичем Талантовым [3]. В 1964 г. Жаворонков написал автобиографическую повесть в двух частях «Моя жизнь, моя борьба». Сохранилась лишь её первая часть – в корпусе документов попавшего в наши руки личного архива Б. В. Талантова. Это рукопись фиолетовыми чернилами в общей 96-листовой тетради в дерматиновом переплёте. В 4-й главе «Чудесные события» Жаворонков описал происходившее с ним в 1941–1944 гг. Судя по некоторым деталям, он участвовал в первой Ржевско-Вяземской операции (8 января – 20 апреля 1942 г.) в составе Калининского фронта под командованием И. С. Конева [4]. Фрагмент повести Г. Я. Жаворонкова публикуется впервые с незначительными сокращениями, с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

«В 1941 году началась Великая Отечественная война. Началась и массовая мобилизация людей в Советскую Армию. Дошла очередь и до меня. Мать благословила меня крестом и сказала: “Дорогой и любезнейший сын мой! Храни этот святой крест, моё родительское благословение! Веруй в Господа и моли Его, чтоб Он спас тебя от напрасной смерти, не как христианина! В православной Церкви мы родились, надо православным и умирать”. В городе Златоусте Челябинской области назначили меня командиром пулемётного взвода пулемётной роты, людей дали 1905, 1906, 1907 годов рождения прошедших ранее кадровую службу в армии. Сам же я окончил в РККА учебную команду одногодичников, пулемётчик и имел тогда два кубика – средний начсостав, хотя и беспартийный.

Из Златоуста сформированной военной частью выехали на фронт. Остановились под Москвой и здесь в деревнях были около двух месяцев. Здесь получили боевое оружие, зимнее обмундирование и выступили ближе к фронту, который назывался Калининским фронтом, в направлении на г. Ржев. Тогда наши войска вели общее наступление, а противник отступал.

14

В начале 1942 года была суровая зима, мороз был до 40º. Подходили всё ближе и ближе к передовой линии фронта. На полях боя ещё не убраны застывшие трупы, навстречу попадают всё чаще и чаще повозки с тяжелоранеными и автомашины. Я иду впереди своего взвода, а рядом помкомвзвод коммунист Симонов. В мыслях передо мной прошла картина всей прожитой жизни. Я вспоминал зашитый крест в грудном левом кармане гимнастёрки – благословение матери и её последние напутственные слова и вслух громко сказал: Господи, если Ты существуешь, оставь меня живым куском мяса для покаяния! – Что вы, товарищ командир! Неужели вы хотите быть таким, каких везут с поля боя: без ног, без рук, слепых, с распоротыми животами? Не лучше ли быть застывшим окороком, как эти лежащие на полях?! – Да будет воля Господня, сказал я. <…>

Впервом боевом крещении мы попали под большой град пуль и миномётный огонь противника. По окончании боя проверил в своём взводе людей, оружие… Нехватало пяти человек. Я осмотрел себя, всё было в порядке, кроме дыр в шинели, пробитых несколькими пулями. Снял шапку, перекрестился и сказал: Господи! Дай разум, чтоб я до смерти не сомневался

вТвоём бытии и всемогуществе, укрепи во мне веру непоколебимую и чтоб душа моя искренне во всяких обстоятельствах прославляла Тебя. В православной Церкви я родился, дай Бог православным и умереть! Тогда мои солдаты тоже сняли шапки и перекрестились.

Вскором времени я от командира роты получил новый боевой приказ. Мы были на Калининском фронте, у села Мологино под городом Ржев. Мороз достигал 40º, поздний вечер 1 февраля 1942 года. Я позвал к себе помкомвзводом, командиров отделений, пояснил им: второй стрелковой роте нашего батальона и нашему пулемётному взводу приказано занять огневую позицию или рубеж около впереди стоящего перелеска и отдельных кустов. На горе в селе Мологино находится противник. Наша задача, привлечь на себя всё внимание противника, с тем, чтобы главные силы нашей части ударили во фланг или тыл противника и не дали возможности ему отступить. Мы обязаны показать, как можно больше огневых точек, а поэтому дав одну-две очереди из пулемёта, нужно немедленно занимать новую огневую позицию и открывать огонь по селу. Санитарный пункт находится в этой деревне второй дом с конца. Повозки остаются здесь. Моими заместителями будут помкомвзвод и командир 1-го отделения. Сняв шапку, я перекрестился, в душе про себя прочитал молитву Царю Небесный и сказал: по отделениям, в боевом порядке, за мной! Заняли огневую позицию все четыре отделения правее стрелковой роты, как было мне приказано. Командир роты приказал открыть пулемётный огонь по селу. Вскоре и на нас противник сосредоточил ураганный огонь, всеми средствами. Вот я почувствовал сильный ожог в спине, это осколки мины впились в моё тело. Потекла кровь, силы слабели… Затем, как колом ударило по правой руке от трассирующей разрывной пули, выпала винтовка и вырвался тяжёлый стон. По приказанию помкомвзвода двое бойцов подползли ко мне, утянули в

15

низину и из под града пуль унесли ослабевшего в первый санитарный пункт. Здесь перевязали раны, выняли зашитый медальон, где написан домашний адрес и группа крови, влили мне ампулу крови и отправили завёрнутого в тёплое одеяло на повозке в тыл.

На первом пересыльном медицинском пункте, который был в деревне, я недвижимо лежал на полу в избе и со мной ещё несколько раненых. Зашли сюда женщины в белых халатах: одна врач, а другая медсестра. Врач осмотрела товарищей, сестра записала что нужно и обе подошли ко мне. <…> Врач ещё посмотрела мои раны и приказала сестре подать мне сто грамм вина и нести меня в операционную. <…> Мне забинтовали раны на спине, накладывали шину на перебитую руку, как вдруг послышался гул самолётов, врач засуетились, поспешно завернули в одеяло, гимнастёрку положили в головы и на носилках вытащили на волю, где ожидала подвода для отправки дальше в тыл. Немного отъехали и от взрыва операционная поднялась на воздух. Возчик сказал: “Счастлив ты, ещё бы три-пять минут и кончена твоя жизнь!”

На следующем пересыльном пункте мы лежали в большом пятистенном двухэтажном доме. Я лежал неподвижно ввиду тяжёлых ранений и слабости сил. Меня накормили и напоили ходячие раненые, и вдруг загорел дом в котором мы лежали. Кто мог выскакивали из дома, бежали второпях через меня. Я задыхался в дыму, становилось жарко, появилось пламя в избе и подходило ко мне. Ещё бы минута-две и смерть овладела мной. Вот подбежали двое с носилками и вытащили из огня и дыма на улицу, положили на грузовую автомашину и повезли дальше. Приехали в город Торжок. В городской больнице нас обогрели, опять накормили и напоили и увезли на автомашинах на железнодорожную станцию. Меня уже занесли в вагон и положили с другими ранеными на нары, как вдруг послышался гул нескольких самолётов и около станции сильные взрывы. По одну сторону станции был аэродром, а по другую стояла большая автоколонна и с самолётов противника на эти объекты бросали бомбы. Затем самолёты снизились и стали из пулемётов строчить по нашему эшелону с ранеными и по погрузке. Прорывались пули в вагон, усилился стон и крики раненых… Поезд двинулся и на следующей станции остановился. По ту и другую сторону лежащие со мной рядом были добиты. В своей предсмертной агонии стащили с меня одеяло, я стал замерзать и подтёк в крови вышедшей из соседей. Поезд остановился, в вагон вбежали санитары, оттащили от меня трупы, вытерли кровь и завернули меня в два тёплых одеяла. Тронулся снова поезд и мы благополучно приехали в город Иваново. В Иванове в госпитале нас обмыли, перевязали раны и положили в палаты на хорошо заправленные чистые и мягкие койки. Через несколько дней меня отправили для лечения в глубокий тыл в город Новосибирск. Из госпиталя

16

Быстрицкого сельского совета, ввиду того, что тогда бронированный предсельсовета Копылов тяжело заболел, а больше подходящих людей не было. Я решил держать “Золотую середину” и властей распоряжения по-возможности выполнять и народ не обидеть, особенно верующих и духовенство. Так делал до войны предрика Коршунов – было в районе 11 церквей и при нём ни одной не закрыли и не разрушили. И посему это был единственный район в области в этом отношении. У отца дьякона Александра Пономарёва жена, которую бездушные начальники, как дьяконицу принудили выполнять на строительстве моста через реку и в лесу непосильные тяжёлые физические работы, а посему она тяжело заболела и померла. <…> Дьякон после утрени пришёл в сельсовет, где были члены партии секретарь сельсовета Иван Васильевич и отсекретарь местной парторганизации с высшим образованием эвакуированная из Ленинграда и другие простые колхозники. Он просил меня разрешить хоронить свою супругу по христиански. Я сказал ему: иди и хороняй, как должно по церковным установлениям, как хоронили наши отцы и деды. <…> После ухода из сельсовета отца дьякона, на меня набросились с упрёками коммунисты за то, что я разрешил до кладбища нести покойника с крестом и пением, что уже много лет не разрешалось местными властями. Я сказал: согласно Советской Конституции статьи 124, я поступил правильно. Мы проливаем кровь на фронтах Отечественной войны не за то, чтобы кто-либо из начальников больших или малых нарушали закон, притесняли граждан и тем более находящихся в несчастьи. <…>

В религиозные праздники ходил и я в офицерском даже обмундировании молиться в церковь, как и все прихожане верующие, а когда померла пятилетняя дочь Нина я хоронял по-церковным правилам, как и дьяконицу. Вскоре после похорон дочери, меня вызвали в райисполком, в кабинет предрика Зорина, были ещё секретарь райкома и райвоенком Быков. Зорин спросил меня: “Жаворонков! Ты ходишь в церковь молиться?! – Да, хожу, сказал я. А в Бога веруешь?! – Верую, ответил я. – Но, можешь ехать домой!” Через неделю после этого вызова освободили с занимаемой должности председателя сельсовета и по окончании военного отпуска райвоенкомат направил меня в отдел кадров Московского военного округа в город Москву. Там я жил больше месяца в общежитии комсостава при отделе кадров. За это время был в Богоявленском соборе во время богослужения патриарха, где немало молится людей с высшим образованием, здесь видел не только из среднего, но и старшего начсостава Советской Армии и иностранцев с большим чином. <…> В Москве прошёл особую медицинскую комиссию, которая признала негодным к строевой и нестроевой военной службе и меня отдел кадров назначил инструктором военной подготовки школ при [Оричевском] райвоенкомате <…> Мне был дан участок, где в период войны были разрушены церкви в сёлах Камешнице, Шалегово и Пустошах. <…> Затем услышал от районных работников о той же участи и моей родной церкви села Быстрицы, если не

17

организуется в ближайшее время новая церковная двадцатка и не зарегистрируется в райисполкоме, то под видом якобы нужен кирпич для строительства силикатного завода на станции Стрижи, будет так же разрушена, как в указанных мною сёлах. Я взял у старшего инструктора на два дня отпуск домой и тёмной осенней ночью по колена грязи пошёл в родное село Быстрицу. Пришёл к отцу Виктору, сообщил ему всё, что слышал в районе и советовал любыми способами убедить верующих в необходимости создания новой двадцатки, организовать её и направить в район стойких и мужественных верующих, чтоб неотступно настойчиво без страха требовать зарегистрирования двадцатки в райисполкоме. И сам тогда я записался в члены этой двадцатки. Трудность создания новой двадцатки тогда заключалась в том, что до этого поминали за богослужением епископа Виктора [Островидова] непримиримого с властью антихриста, теперь же церковь должна перейти под управление нового епископа и патриарха вошедших в полное подчинение безбожной власти.

И хотя с трудом, но была полностью организована двадцатка и послы кое как добились регистрации в райисполкоме. Тогда вызвал меня к себе в кабинет райвоенком Быков и говорит: “За тобой тов. Жаворонков замечаются тёмные делишки!..” – Какие? – Ты записался в двадцатку церкви села Быстрицы?! – Да. – Что заставило тебя записаться? – Во-первых, я христианин и слышал, что хотели безбожники так-же варварски разрушить нашу церковь, как церкви сёл: Камешницы, Шалегово и Пустоши. Во-вторых, <…> когда я был на фронте, мать успокоение и отраду находила только в этой церкви и в вере в Бога. В-третьих, наша церковь села Быстрицы является памятником русского зодчества <…> И я, как художник считаю великим долгом защитить её от безумного и варварского разрушения. – У меня всё, идите, – сказал военком.

Райвоенком Быков тогда об этом сообщил в Киров облвоенкому. Меня направили в г. Киров на гарнизонную медицинскую комиссию, которая признала “годным” к строевой службе и был отправлен в отдел кадров Уральского военного округа в г. Свердловск, где производился набор раненых офицеров для отправки на самолётах в тыл врага к немцам для руководства партизанскими отрядами. Там уже было набрано нужное количество людей и отправлено. Меня же отдел кадров назначил на курсы “Выстрел” для повышения военной подготовки офицерского состава сроком на четыре месяца, которые находились в этом же городе Свердловске. На курсах питание было по 9-й норме, самое лучшее в тылу и я благодарил Бога за свою участь. Здесь после бани я как-то простудился и заболел крупозным воспалением лёгких, меня отправили в госпиталь. <…> Через полтора месяца я немного поправился и меня уволили из Армии инвалидом Отечественной войны 2-й группы, так как кроме этой болезни было ещё тяжёлое ранение на фронте.

В город Киров я приехал 14 апреля 1944 года в Великую пятницу на Страстной неделе. Сходил в Серафимовскую церковь к вечерне, где служил

18

архиепископ Вениамин Кировский и Слободской. Утром в Великую страстную субботу по Московскому тракту направился пешком домой. Вечером был дома, где ждали от меня похоронную, так как никто не думал, что я перенесу второе крупозное воспаление лёгких. <…> И это я за период Отечественной войны третий раз прибыл в своё родное село» [5].

Примечания

1. Георгий Яковлевич Жаворонков. Биографическая справка. Музей истории с. Быстрица Оричевского района Кировской области.

2.Жалоба Г. Я. Жаворонкова Генеральному прокурору СССР 2 октября 1954 г. Автокопия: Личный архив Е. С. Останина.

3.Останин Е. С. Спасённый храм. Эпизод истории сопротивления хрущёвскому антирелигиозному погрому на Вятской земле // Герценка: Вятские записки: [научно-по- пулярный альманах]. Киров, 2007. Вып. 11. С. 109–121.

4.Ржевская битва 1941–1943 гг. URL: http://1942.rzev.ru/rshew_history.html#7

5.Жаворонков Г. Я. Моя жизнь, моя борьба. 1964 год. Часть первая. Рукопись. Подлинник. С. 124–158. Личный архив Е. С. Останина.

19

М. Н. Сусоров, ветеран, участник Великой Отечественной войны

РАЗМЫШЛЕНИЯ О МОСКОВСКОЙ БИТВЕ

Готовя нападение на СССР (по плану «Барбаросса»), Гитлер поставил задачу: «Первая цель: Украина, Москва, Ленинград. Главное направление – Москва. Конечная цель – Волга, Архангельск». Выполняя это указание, генштаб ОКХ сосредоточил основные силы вторжения в группе армий «Центр» под командованием фельдмаршала фон Бока. Он имел 34 пехотных, 1 кавалерийскую, 9 танковых, 6 моторизированных дивизий и 2 мотобригады, всего 785,6 тыс. человек. Их поддерживал 2-й воздушный флот – 1600 самолетов.

Этими силами три армии (3, 4, 10-я) Западного фронта были окружены в Белостокском выступе и в упорных боях погибли.

8 июля 1941 г. фон Бок доложил Гитлеру, что сражение Белосток – Минск завершено. Взято 87 704 пленных, уничтожено и захвачено 585 танков, 449 орудий, 46 самолетов. Нашей Ставке ВГК в спешном порядке пришлось воссоздавать заново Западный фронт. Для этого были направлены под Смоленск 19, 20, 21, 22-я армии. В кровопролитных боях они почти на два месяца смогли задержать немецкое наступление на Москву, но часть из них попала в окружение, понесли большие потери и стабилизировать фронт не смогли. Пока шли бои вокруг Смоленска, Ставка ВГК смогла в 180–250 км восточнее Смоленска развернуть еще 16, 24 и 28-ю армии, включить их в состав Резервного фронта под командованием С. М. Буденного. Одновременно готовились крупные резервы. Был создан Брянский фронт под командованием А. И. Еременко, куда вошли три армии (3, 13, 50-я).

Видя отставание от плана «Барбаросса», Гитлер 8 сентября 1941 г. издал директиву № 35 о скорейшем наступлении на Москву, усилив группу армий «Центр» за счет резервов и части северной группы войск. Группа армий «Центр» уже имела 1,9 млн человек, 1700 танков, 14 тыс. орудий и минометов и 1390 самолетов.

Наши войска насчитывали 1250 тыс. человек, 990 танков, 7,6 тыс. орудий и минометов, 667 самолетов.

План немецкого наступления «Тайфун» предусматривал двойной охват советских сил в районе Вязьмы и Брянска, окружение и уничтожение Западного, Резервного и Брянского фронтов. И план этот немцам удалось осуществить в сентябре и октябре 1941 г. В окружение попали семь армий. В боях погибли четыре командарма, а трое попали в плен. После такого поражения наших войск Москву защищать было некому и нечем.

Гитлеровское командование, переоценив свои возможности и посчитав, что Москва находится в их руках, приступило к решению других стратегических задач и часть сил левого крыла группы «Центр» повернуло

20