История России с древнейших времен до 1917 года. Учебное пособие для СПО

8.5. Русская культура в XVII веке

Новые тенденции проникли в литературу: появились вымышленные персонажи и сюжеты, стали распространяться сатирические сочинения, произведения философского плана. Новым явлением в литературе стало стихосложение. Параллельно развитию литературы шел процесс формирования великорусского литературного языка.

Некоторая новизна проявлялась в зодчестве: в строительстве храмов стали заметными мирские мотивы, распространялся архитектурный стиль «московское барокко». В иконописи появились элементы психологизма в изображении святых. Расширялся творческий диапазон прикладного и музыкального искусства. При дворе царя Алексея Михайловича возник театр.

Культура и быт русского народа в XVII веке испытали качественную трансформацию, которая выразилась тремя основными тенденциями — обмирщением, проникновением западного влияния, назреванием мировоззренческого раскола. Первые две тенденции были связаны между собой, третья являлась их следствием. Эти тенденции отражались в подспудной ломке общественного сознания, привычного быта и обихода.

В XVII веке Россия, не имевшая склонности к национальной замкнутости, установила постоянное общение с Западной Европой, завязала с ней тесные торговые и дипломатические отношения, использовала европейские достижения в науке, технике, культуре. До определенной поры это было именно общением, о какой-либо подражательности речи не шло. Россия развивалась вполне самостоятельно, усвоение западно-европейского опыта шло естественным путем, в рамках спокойного внимания к чужим достижениям. Такие факторы, как хозяйственная стабилизация страны, развитие товарно-денежных отношений, складывание общероссийского рынка, требовали усвоения технических новшеств. Правительства Михаила и Алексея Романовых не пренебрегали заимствованием западно-европейского технического и экономического опыта. Ограничения на проникновение сто-

181

Глава 8. Россия в XVII веке

ронних влияний накладывались лишь тогда, когда дело касалось духовно-культурной сферы. Считалось, что ее следует оберегать от влияний со стороны западного христианства, негативное отношение к которому усилилось во времена Смуты.

Управленческие решения принимались с учетом реальных возможностей страны, и ее развитие не стояло на месте. К середине XVII века положение Московской Руси оказалось более благоприятным, чем в ряде стран Западной Европы, переживших в ходе кровопролитной Тридцатилетней войны разорение, голод и массовую гибель населения. К примеру, в Германии погибло пять миллионов человек.

Из германских княжеств, Голландии, Шотландии и других стран шел поток переселенцев в Россию. Эмигрантов привлекал громадный земельный фонд. Жизнь российского населения становилась сравнительно упорядоченной. Тогдашняя Москва — золотоглавая, с византийской пышностью, бойкой торговлей

ивеселыми праздниками — поражала воображение европейцев. Многие переселенцы добровольно переходили в православие, брали русские имена.

Часть эмигрантов сохраняла верность прежним привычкам

иобычаям. Примером этому являлась Немецкая слобода на реке Яузе под Москвой. Она выглядела «уголком Западной Европы в самом сердце Московии». Отсюда в Москву проникали многие иноземные новинки — театральные представления, балы, наряды, кулинарные блюда. Русская знать проявляла интерес к новым веяниям. Вельможи из царского окружения Кирилл и Федор Нарышкины, Артамон Матвеев, Василий Голицын устраивали свои дома на «заморский манер», носили западное платье и брили бороды. Однако при этом они сохраняли патриотичный настрой, чуждаясь слепого поклонения западной моде. От них отличались князь Иван Хворостинин, заявивший: «В Москве народ глуп» [13, с. 113], и Григорий Котошихин, который в 1664 году сбежал за границу, где написал мрачный антирусский пасквиль.

182

8.5. Русская культура в XVII веке

Начальник Посольского приказа Афанасий Ордин-Нащо- кин и ближайший советник царя Алексей Ртищев полагали, что заимствования нужны, но не во всем. Ордин-Нащокин, говоря: «Доброму не стыдно навыкать со стороны у чужих», стоял за сохранение на Руси собственной самобытной культуры: «Иноземное платье не по нас, а наше не по них» [13, с. 110]. О совершенствовании российской жизни с учетом не только лучшего в Европе, но и имевшихся там недостатков и пороков, писал хорват Крижанич, живший в России. Он предостерегал от некритического перенимания западных образцов.

Перед общественным сознанием вставали вопросы, вызванные историческим развитием страны. В стабилизировавшей свою государственность России обнаружился немалый геополитический потенциал. Активная часть общества, ощутив новизну ситуации, задумалась о месте России в мире.

Внимание этой теме уделяла и Православная церковь. Не отрицая задач развития светской культуры, науки и техники, наиболее дальновидные представители православного духовенства призывали к усилению в русском обществе нравственных начал, ратовали за такой вариант развития страны, который вел бы ее к достижению политической и экономической мощи при сохранении своеобразия русской духовной культуры. Представляя русский народ хранителем подлинной христианской нравственности, они протестовали против распространявшихся из Немецкой слободы нравов, нередко переходивших грань дозволенности. Церковь выступала против курения табака — «дьявольского зелья», против кабаков, представляемых как «адские общины умерших при жизни». «Оне упиваются, а дьявол радуется» [14, с. 103], — писал страстный сторонник традиционных ценностей протопоп Аввакум Петров.

Религиозно-нравственное подвижничество русских поражало приезжавших в Россию иностранцев. Религия в сознании православных верующих связывалась с нравственной дисци-

183

Глава 8. Россия в XVII веке

плиной, со стремлением «спасти душу». Тогдашняя религиозность не имела ничего общего с фанатизмом или начетничеством. Православная мораль не являлась кодексом отвлеченных правил, а направлялась на ясное понимание житейского смысла нравственно-этических норм — честности, открытости, благожелательности, великодушия и т. п.

Русская Церковь стремилась влиять на все стороны общественной жизни. Духовенство в России не было замкнутой кастой, пополняясь за счет наиболее образованных и уважаемых мирян. Монашество представляло все слои народа. Воздействие царской власти на Церковь не было односторонним: для Церкви царь был только самым высокопоставленным из мирян, и для него требования христианской этики были обязательны в первую очередь.

Смута принесла в настроения духовенства и монахов элементы ратоборства, дух воинственности сохранялся и после Смуты, проявляясь в непримиримости к проникновению неправославных вероучений. После Смуты эти настроения поддерживались царской администрацией, на которую Церковь оказывала заметное влияние. Достаточно сказать, что с 1619 по 1633 год патриархом был Филарет — отец царя Михаила, влиявший на мысли и поступки сына и ставший фактическим правителем страны. Церковь поставила свою проповедь на службу государственному и национальному единству, поддерживала концепцию «Москва — третий Рим», согласно которой Москва объявлялась центром вселенского православия и защитницей православных народов.

8.6. Церковный раскол

В середине XVII столетия привычный ход церковной жизни был нарушен. В 1652 году патриархом Русской церкви стал Никон, заявивший о необходимости решающего значения его голоса в государственных делах. В следующем году он провоз-

184

8.6. Церковный раскол

гласил проведение церковно-обрядовой реформы. Вместо старорусской вводилась новогреческая обрядность: двуперстие заменялось троеперстием, символом культа был объявлен четырехконечный крест вместо восьмиконечного и т. п. Никон объявил об исправлении церковных текстов в соответствии с новогреческой редакцией.

Исправлением книг занялись выходцы с Украины. Особое внимание к ним было неслучайным, как было неслучайным совпадение по времени никоновской реформы и присоединения к Московскому государству Левобережной Украины. Помимо государственно-политического смысла, тема воссоединения русских земель имела и религиозную окраску, о чем Богдан Хмельницкий напомнил на Переяславской Раде: «Единое есть мы тело Церкви с православием Великой России» [15, с. 111].

Пафос Богдана был всем понятен, но в реалиях российская и украинская Церкви в тот момент вовсе не являлись единым структурным организмом: в России Церковь подчинялась собственной патриархии, тогда как православные приходы Южной Руси находились в юрисдикции Константинопольского патриархата. Это определило церковно-обрядовые различия в Московии и на Украине, хотя, к примеру, двуперстие среди украинцев удерживалось до XVII века.

Отказ Никона от прежней обрядности объяснялся его желанием увеличить в глазах украинцев привлекательность соединения с Россией. При этом патриарха интересовало мнение не столько рядовых украинцев, сколько украинских иереев, не хотевших уходить из подчинения Константинопольскому патриархату, которое они ощущали как необременительную формальность и опасались, что переход под контроль Москвы будет сопровождаться усилением уставной дисциплины. Этот настрой украинских клириков Никон взялся нейтрализовать, демонстрируя предельную лояльность к ним.

185

Глава 8. Россия в XVII веке

Еще до того, как Никон был избран патриархом, в Москве обосновались образованные киевские монахи, выпускники Киевской Могилянской духовной коллегии Епифаний Славинецкий, Арсений Сатановский, Феодосий Сафонович, Дамаскин Птицкий. Еще один воспитанник Могилянской коллегии Симеон Полоцкий прибыл в Москву после начала никоновской реформы и сделался ближайшим сотрудником царя Алексея Михайловича. На этих людей Никон и опирался в проведении реформы.

Ему удалось привлечь на свою сторону и некоторых епископов Русской церкви, в силу нежелания терять должности не рискнувших пойти на конфликт с патриархом, выступавшим в политической связке с царем. Те, кто отважился на такой конфликт, подвергались карам.

Политико-дипломатический подтекст церковной реформы ни от кого не скрывался, но она проводилась поспешно, без должной подготовки и вызвала первый серьезный раскол Церкви. Он произошел из-за внешней атрибутики, но его остроту определяли мировоззренческие мотивы. Тема обрядности выполняла лишь роль инструмента в споре. На Руси обрядовые нормы изменялись не раз. Так, в середине XVI века псковичи, применявшие троеперстие, после специального решения Стоглавого собора вполне спокойно перешли к двуперстию. Примечательно, что константинопольский патриарх Паисий писал Никону, что обряды не имеют существенного значения: главное — не допускать искажений в области вероучения, а обряды можно и не исправлять. Сам Никон уже в финале своей реформаторской деятельности, испытывая моральную усталость от неудач, говорил, что старые и новые книги одинаково «добры — все де равно, по коим хощешь, по тем и служишь» [16, с. 312].

Наиболее влиятельными из церковных традиционалистов были Иван Неронов, Аввакум Петров, Спиридон Потемкин, Стефан Вонифатьев. Вонифатьев имел возможность стать патриархом вместо Никона, но отказался от выдвижения своей

186

8.6. Церковный раскол

кандидатуры. Это были даровитые люди, далекие от религиозного фанатизма. К примеру, Потемкин знал пять иностранных языков, Аввакум был талантливым писателем, новатором по стилю и принципам литературного изображения. В 1645– 1652 годах к этой группировке принадлежал и Никон.

После того как дело переписки книг оказалось в руках у приезжих, сторонники старины выступили под флагом «хранителей древнего благочестия». Сказалась приобретенная в Смутное время непримиримость к любому покушению на старорусскую православную традицию. В реформе Никона одни увидели пренебрежение к постановлениям Стоглавого собора 1551 года, закрепившего приверженность «старине», другие — покушение на школу Сергия Радонежского, подчеркивавшую особый характер русского православия, его отличие от византийского.

С точки зрения исторических фактов, правы адепты старины: не русские, а греки отступили от традиций первых христиан, пересмотрев в XII веке обрядовые нормы. Войдя в унию с католичеством в 1439 году, греки, по мнению русских, изменили православию и потеряли право на первенство в православном мире. Аввакум писал царю Алексею: «О греческих властях и вере их нынешней сам ты ведаешь, что у них иссякло благочестие» [17, с. 536]. Обращение Никона к новогреческим образцам старообрядцы восприняли как потворство отступникам от истинной веры.

Полемика между староверами и никонианами приобрела сильный накал и вылилась в настоящую идеологическую войну. Возможность компромисса была слишком малой. Победу никонианам фактически гарантировала стоявшая за ними государственная власть. Царь Алексей, несмотря на его религиозность, не препятствовал Никону в сломе прежнего церковного уклада.

Старые книги и иконы у старообрядцев изымались силой и сжигались. О чрезмерно жестких методах внедрения «новин» свидетельствовала «Повесть об осаде Соловецкого монастыря»,

187

Глава 8. Россия в XVII веке

обвинявшая Никона: «Не покорившихся же узами, темницами, ранами и заточеньями озлобив, горчайшими смертями жития лишил» [18, с. 160]. Вождь старообрядцев Аввакум возмущался: «Чудо, как в познание не хотят прийти: огнем, да кнутом, да виселицею хотят веру утвердить! Которые-то апостолы научили так? Не знаю. Мой Христос не приказал нашим апостолам так учить… Волею зовет Христос» [19, с. 187–188].

Пренебрежение к духовной свободе верующих обрекло проведение реформы на большие сложности. Людям было непонятно, чем оказался плох привычный, освященный временем уклад. Отказ от него переживался как национальная и личная трагедия. Аввакум с горечью писал: «Русь, чего-то тебе захотелось немецких поступков и обычаев!» [19, с. 136].

Непонятна была спешка во внедрении «новин». Методы проведения различных преобразований не были закрытой темой. Так, в трактате «О причинах гибели царств», написанном в начале XVII века, говорилось: «Изменение древних и старых обычаев ведет к переменам в государстве. А если уж нужно изменить какой-либо из обычаев страны, то следует делать это не наспех, а постепенно, чтобы от неожиданных перемен не смутились сердца подданных, и чтобы вслед за тем не пришло в смятение государство» [20, с. 471]. Реформаторы не вняли предупреждению предшественников, не захотели учесть исторический опыт.

Раскрывая суть разгоревшейся между старообрядцами и новообрядцами полемики, историк А. М. Панченко писал: «Это был историософский спор — спор об историческом идеале, исторической дистанции, о соотношении духа и интеллекта, человека и времени, о вечности и бренности, о прошлом, настоящем и будущем» [21, с. 40–41]. В конфликте новаторского проекта и древнего наследия столкнулись разные образы «идеала будущего» и «идеала прошлого». «Ревнители старины» под «идеалом прошлого» понимали опыт, проверенный конкретной практикой и на конкретной почве.

188

8.6. Церковный раскол

Большинство из тех, кто поддержал никоновские нововведения, проповедовали разрыв с прошлым. Умонастроения этих людей выразил выходец из Западной Руси Феофан Прокопович: «Чем мы прежде хвалились, того ныне стыдимся» [22, с. 135]. Один из главных идеологов реформ Симеон Полоцкий и его ученики Сильвестр Медведев и Карион Истомин объявили духовный багаж Руси не имеющим большой ценности. Русскую культуру они провозгласили отсталой. Отрицались все идеи и аксиомы, в незыблемости которых было уверено большинство русского населения. Новообрядцы, по словам А. М. Панченко, отрицали «почти все, что было создано за семь столетий, протекших со времен Владимира Святого… Цель этого отрицания — не эволюция, но забвение, всеобщая замена. В глазах “новых учителей” русская культура — “плохая” культура, строить ее нужно заново, как на пустом месте» [21, с. 35].

Сторонниками новаторства прошлое ощущалось отжившим, мертвым, ненужным. Историю они отождествили лишь с поступательным развитием, понимаемым как преодоление прошлого. Идея свободной состязательности нового и старого отбрасывалась. Реформаторы отказались от сакрализации истории, предъявили права на нее, решили сделаться ее хозяевами. По их логике критерием в строительстве русской культуры «с чистого листа» должны были стать образцы и шаблоны, заимствованные извне.

«Новины» связывались с пренебрежением к мнению большинства, протестовавшего против попрания соборных правил. До раскола демократизм был органически присущ церковной жизни на Руси. Наглядным примером отсутствия непереходимой черты между низами и верхами русской церкви был сам патриарх Никон — выходец из мордовского крестьянства.

А вот тем, кто помогал Никону в проведении реформы, демократизма недоставало. Ментальные установки приезжих порой не совпадали с традициями и интересами основной массы местного населения. Киевляне проводили мнение, что образование

189

Глава 8. Россия в XVII веке

на Украине поставлено лучше, чем в Московии, а потому запад- но-русская культура должна быть принята россиянами в качестве образца. Этот тезис не был однозначным. С одной стороны, борясь с унией, православные Южной Руси приобрели немалые организационные навыки. С другой стороны, стремясь овладеть полемическим арсеналом, они обращались к латинским книгам, постепенно подчиняя православную традицию католической схоластике. Дело дошло до того, что в духовных училищах, считавшихся православными, преподавали выпускники иезуитских коллегий по иезуитским программам.

Православие оказывалось в мировоззренческом «плену» у западного христианства. На смену традиционной православной духовности шел латинизированный теократизм, склонный больше судить, чем миловать, как это проявилось в решениях Собора 1667 года: «… аще же кто не послушает, хотя во единем чесом повелеваемых от нас, или начнет прекословити, мы таковых накажем духовно; аще же и духовное наказание наше начнут презирати, мы таковым приложим и телесные озлобления» [23, с. 143].

До раскола аксиома «Глас народа — глас божий» ни у кого не вызывала сомнений. Сторонники нововведений вывернули ее наизнанку. Симеон Полоцкий в стихе, так и названном — «Глас народа», декламировал: «Что на самом деле от правды далеко бывает, то гласу народа мудрый муж причитает. Если же что-то народ начинает хвалить, то, конечно, достойно хулимым быть» [21, с. 40]. Симеон был адептом строгого иерархизма

иэлитарной «избранности».

Авот вера простых людей держалась на представлениях, что «спасение души» открыто для всех в равной мере. Аввакум проповедовал: «Ныне же равны все здесь на земле… Луна и солнце всем сияют равно, чтобы друг друга любя жили, яко в едином дому» [24, с. 216]. Несмотря на огромный авторитет среди последователей, Аввакум не признавал формальной иерархии:

190