Генезис русского классического романа («Божественная Комедия» Данте и «Фауст» Гете как истоки жанра). Часть II. Учебное пособие
.pdfлей. Ни Достоевский, ни Чехов, ни тем более Пушкин или Гончаров не могли и представить себе подобного.
Толстой, несомненно, знал творчество Гете очень хорошо, не раз перечитывал его тексты, которые вызывали подчас разные отклики в его душе. «Фауст» — едва ли не самое показательное в этом отношении произведение. Но удивительно, что Толстой неизменно возвращался к этой книге, она рука об руку шла с ним по жизни. К противоречивости ее оценок Толстым мы сейчас и обратимся. Толстовская рецепция «Фауста» поможет нам осмыслить характер воздействия Гете на Толстого и прояснить, насколько последний из великих романистов XIX века вписывался в дантовскую и гетевскую линии русского романа, которые рассматриваются в нашем лекционном курсе, или же, наоборот, решительно отстоял от них. Второй вариант ответа на эту дилемму, на первый взгляд, кажется предпочтительней в силу какой-то особой исключительности, сверхуникальности художественной мысли Льва Толстого, которая выделяется даже в рамках богатейшей русской литературы. Толстой воистину величайший из истинно великих, коих немного, и Гете — один из них. Не случайно большинство пишущих на тему «Толстой и Гете» вынуждены признавать, с одной стороны, общность главенствующего значения обоих писателей для своих национальных культур, с другой — подчеркивать оппозиционность и даже антагонизм их эстетических позиций.
* * *
Исследовательская литература, в которой поднималась интересующая нас тема, не столь обширна, как в случае с Тургеневым и Достоевским. Однако никак нельзя сказать, что проблема «Толстой и Гете» не интересовала исследователей. Сопоставление двух писателей проводилось не раз.
Одной из первых появилась статья немецкого писателя Т. Манна «Гете и Толстой. Фрагменты к проблеме гуманизма» (1922), изначально прозвучавшая в виде доклада, которая во многом опиралась на популярную в те годы тенденцию осмысления творчества Толстого в его оппозиции Достоевскому. Оба русских писателя рассматривались Т. Манном как выразители двух сторон русский души. Так, «если
сДостоевским ассоциировался некий доисторический хаос духа, то
сТолстым — древнейший хаос плоти», — комментирует эту ситуацию Г.А. Тиме1. Поэтому в творчестве Толстого Т. Манн видит прежде все-
1 Тиме Г.А. Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков. — СПб.: Нестор-История, 2011. С. 230.
71
го «торжество плоти» и «священный анимализм жизни»1, однако при этом находит немало точек соприкосновения с Гете, особенно в плане интереса обоих писателей к миру природы, особое исповедальное начало, автобиографизм. Различие между Гете и Толстым видится автору статьи тем не менее значимым и существенным, оно заключается в том, что оба писателя являются выразителями двух разных типов культуры. Первый — культуры западноевропейской, буржуазной, второй — идущей ей на смену культуры Востока. Т. Манн считал, что человечество, по крайней мере западная цивилизация, переживали на рубеже XIX
иХХ веков «исторический поворот», означающий крушение западного гуманизма, основанного на признании ценности отдельной личности,
иначало новой эпохи, «пророком»2 которой и являлся Толстой. Однако, несмотря на антагонизм культур и идей, которые олицетворяли собой русский и немецкий писатели, вершинное значение творчества Гете для своего народа, а Толстого для своей национальной литературы Т. Манн уверенно признавал. В целом, и Гете, и Толстой оценивались немецким художником ХХ столетия как сомасштабные, во многом родственные, но все же крайне разные творческие индивидуальности.
Вотечественной науке одной из первых академических работ, подни-
мающих вопрос о Гете и Толстом, было исследование М.М.Чистяковой, опубликованное в сборнике «Звенья» в начале 1930-х годов3. В нем были собраны высказывания Толстого о Гете, которые отличались противоречивостью, но постоянством интереса. Приблизительно в те же годы эту тему разрабатывал и В.М. Жирмунский, отмечавший, что Толстой, начиная с 1880-х годов, «производил переоценку культурного наследия дво- рянско-буржуазного общества, разоблачая мнимые ценности, служившие предметом поклонения господствующих классов, в частности в области искусства». Поэтому менялось и его отношение к Гете, оно становилось все более и более критическим. И хотя из писателей своей эпохи Толстой, по мнению ученого, «единственный неоднократно обращался к проблеме личности и творчества Гете» и «как мыслитель <…> упорно возвращался
ктеме, связанной с традициями русской либеральной дворянской литературы», «как художник он не имел с Гете никаких точек соприкосновения»4.
1 Манн Т. Гете и Толстой. Фрагменты к проблеме гуманизма // Манн Т. Собр. Соч.: В 10 т. Т. 9. – М.: Художественная литература, 1960. – С. 514, 518.
2 Там же. – С. 598.
3 Чистякова М.М. Толстой и Гете // Звенья.– М.; Л., 1933. – Вып. 2. – С. 118–129. 4 Жирмунский В.М. Гете в русской литературе. – Л.: Наука, 1982. – С. 326. 121, 122.
72
Однако столькатегоричный вывод разделяли не все читатели Толстого. Ещевначале1920-хгодоврусскийписательМ.А.Алданов,хотяинесколь- кометафорически,определилодногоизцентральныхгероевТолстого,князя Андрея Болконского, как «русского Фауста», посчитав при этом, что фаустовскийэлемент,свойственныйэтомуперсонажу,вомногомопределяется близостью его типа личности к автору «Войны и мира». «Среди героев художественных произведений Толстого,— пишет М.А. Алданов,— есть одно лицо, жизнь которого поразительно точно выражает историю самого Льва Николаевича. Это русский Фауст, князь Андрей Болконский, один из самых совершенных образов мировой литературы. Разумеется, яговорю не о сходстве биографических фактов (хотя и оно наблюдается), а о сходстве душевных настроений. Князь Андрей умирает 33 лет от роду; его жизнь проходит перед нами лишь на протяжении семилетнего промежутка времени. Но за этот короткий срок он меняется несколько раз, переживает не одно мировоззрение. <…> Князь Андрей проходит последовательно те же стадии развития, которые пережил сам Л. Н. Толстой»1.
Историю исканий князя Андрея критик соотносит и соизмеряет с динамикой настроений Толстого. Таким образом, русским Фаустом признается и сам писатель. В общем и целом с этим трудно и вряд ли стоит спорить, потому что если «отдельный индивидуум повторяет своим ростом историю целого вида», то Толстой как ярчайшая личность современного мира, квинтэссенцией которого стал гетевский Фауст, неизбежно проходит путь «исканья смутного». Однако при всей исключительной прозорливости и тонкости наблюдений М.А. Алданова над загадкой самого Толстого и его русского Фауста, дальше метафоры дело в его работе не идет.
В последние два десятилетия ХХ века и в начале ХХI столетия в отечественном литературоведении тема «Толстой и Гете», спустя долгие годы фактического забвения, вновь начинает вызывать интерес. Своего рода этапным, то есть обобщающим уже сказанное и в то же время намечающим новые исследовательские перспективы, можно считать исследование Т.Л. Мотылевой под названием «Толстой читает Гете»2. Эта
1 Алданов М.А. Загадка Толстого. – Берлин: Изд-во И.П. Ладыжникова, 1923. – С. 121, 122..
2 Толстой читает Гете / Сост., предисл. Т.Л. Мотылевой. – Тула: Приок. кн. изд-во, 1982. – 463 с. Более позднее издание работы Т.Л. Мотылевой: Мотылева Т.Л. Лев Толстой – читатель Гете // Гетевские чтения, 1984. – М.: Наука, 1986. – С. 203–226. В 1980-е годы также выходит книга американского исследователя А. фон Гроника, где отдельный раздел посвящен Толстому и Гете: Von Gronica A. The Russian image of Goethe: Vol. II. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1985. – P. 142–160.
73
книга представляет собой собрание произведений Гете, которые любил читать Толстой, в том числе с факсимильными пометами писателя. Она снабжена также ценными комментариями и объемной вступительной статьей, в которой освещены основные вехи толстовской рецепции Гете. Большое внимание Т.Л. Мотылева уделяет истории читательского отношения Толстого к «Фаусту».
Особое звучание тема «Толстой и Гете» и непосредственно «Толстой и “Фауст”» получила в статье В.К. Кантора «Лев Толстой: искушение неисторией»1, которая позже вошла в монографию ученого «Русская классика, или Бытие России» (2005). Эта работа продолжила линию противопоставления двух писателей, но не только как представителей разных культур и эпох. Размышляя о характере соперничества Толстого с Гете, исследователь подчеркивает, что, не соглашаясь с логикой всей европейской истории и полемизируя с идеей прогресса, торжествующей во второй части «Фауста» Гете, автор «Войны и мира» создает свою «внеисторическую историю, которая приобретает черты фаустовского “остановленного мгновения”, вечности»2. Ее пафос исследователь определяет как идиллический, поскольку побеждает у Толстого не линеарное движение, историческая событийность, а своего рода мифологическая история — «платоновско-гомеровский миф» вместо истории.
Терзаниям гордого духа, ощущению богоизбранности личности, которое переживали и выражали те же Наполеон, Гете (этот, по словам Дружинина, “Наполеон мысли”), утверждению Гегеля, что одни народы являются историческими, а другие внеисторическими, Толстой хотел противопоставить нечто иное, что сильнее истории, и найти это “нечто” в России. Конечно, он знал извечную славянофильскую точку зрения, что Россия противостоит Западу, но он полагал, что не сегодняшняя и не вчерашняя, а та, которую ему еще предстояло
открыть, вечная и незыблемая3.
Как полагает В.К. Кантор, Толстой «гениально (быть может, и ин-
туитивно отчасти) понял, что вместо “идеи истории” надо поставить
“идею внеистории”»4. И в этом смысле, как ни странно, отправной точкой, с которой внутренне полемизировал Толстой, для него оказался Гете, воплощающий собой и своим творчеством «европейца как чу-
1 Кантор В.К. Лев Толстой: искушение неисторией // Вопросы литературы. 2000. – № 4. – С. 120–181.
2 КанторВ.К.Русскаяклассика,илиБытиеРоссии.–М.:РОССПЭН,2005.–С.448. 3 Там же. – С. 445.
4 Там же. – С. 446.
74
жого», «немца как тайного советника» (каламбур исследователя!). Не случайно Гете воспринимался в России в течение долгих лет как учитель, как образец высшей художественной мудрости: не просто философ и не просто поэт, но поэт-философ, просветитель, мудрец. Однако, по мнению В.К. Кантора, «в эпической борьбе культур» Толстой «сам хотел выступить в роли Учителя»1.
Работа В.К. Кантора, при всей возможной спорности содержащихся
вней суждений о Толстом как художнике, которому было чуждо историческое мышление, для нас интересна своими наблюдениями над фаустовскими реминисценциями в «Войне и мире». К ним мы обязательно обратимся в следующей лекции. И сразу заметим следующее: несмотря на очевидную состязательность автора «Войны и мира» с создателем «Фауста» и художественной полемикой с книгой Гете, у Толстого многое обусловлено внутренней логикой русского классического (социальноуниверсального) романа и его идеей «восстановления» человека и человечества, восхождения по ступеням «нравственного закона» к «вечному небу». Эта идея, как мы помним, была в высшей степени близка и Гете.
Не столько противопоставить, сколько сблизить двух художников, прежде всего в их «внеконфессиональном» христианстве, склонна Г.В. Якушева, автор фундаментальных исследований о Гете и русской литературе ХХ века. Ее статья «Христианин против “язычника”: гетевская Гретхен и Анна Каренина в грехе и воздаянии» опубликована
водном из номеров «Литературоведческого журнала», который посвящен 100-летней годовщине ухода Толстого. Предложенная исследовательницей параллель «Гретхен – Анна Каренина», едва ли не впервые была обозначена в отечественной науке так явно, несмотря на всю свою очевидность. Представленная в общих чертах, параллель эта, при всей разнице жизненных финалов обеих героинь, позволила автору статьи сформулировать, хотя и в несколько вопросительной форме, вывод о внутренней близости русского и немецкого писателей. Причем, как показывает исследовательница, их объединяет не столько руссоистское жизнелюбие, о котором писал еще Т. Манн, сколько представления о спасительной силе жертвенной любви:
Если вспомнить о восхождении гетевской Гретхен на небеса, восславленнойзаспособностьподнятьсянадчувственностью,инизвержениетолстовской Анны под, образно говоря, колеса бездушной цивилизации из-за неспособности и нежелания быть чем-то большим, чем просто партнерша в плотском соитии (“Если б я могла быть чем-нибудь, кроме любовницы, страстно любящей
1 Там же. – С. 465.
75
одни его ласки; но я не могу и не хочу быть ничем другим”), — то не придем ли мы к выводу, что оба гения, и “язычник” Гете (о “стихийном”, “внеконфессиональном христианстве которого, выражающемся в полном доверии к сотворенному миру”, написано немало работ), и неутомимо взыскующий истины во Христе Толстой (едва ли, однако, христианство Толстого можно назвать конфессиональным. — И.Б.), один — оправдавший, другой — наказавший свою прелюбодействующую грешницу, исходили из одного и того же: не пиетета перед “законами”, но желания видеть в любви путь к счастью (как искомой самоидентификации) через удовлетворение не “себя”, но “другого”. И не по-
кажется ли нам в свете подобной трактовки естественных чувств естественного человека мнимым по сути противостояние этих двух символов русской и немецкой национальных культур, первая из которых, по справедливому замечанию ряда исследователей, развивалась в постоянной полемике (или, точнее,
концептуальной состязательности) со второй?1
В целом фаустовский контекст романов Толстого, пусть даже и пунк тирно, обозначается в последние годы в литературе о творчестве писателя. То речь заходит о «Войне и мире», то об «Анне Карениной»: так, пишет современный исследователь, Стива Облонский вполне в духе Гете полагает, что наслаждение состоит не в открытии истины, а в искании ее2. Думается, что этот ряд вполне возможно было бы продолжить и романом«Воскресение»,особенновпланеприсутствиятамлинииГретхен.
* * *
Высказывания Толстого о творчестве Гете и непосредственно о гетевском «Фаусте» собраны и систематизированы учеными. Заинтересованных лиц мы адресуем к указанной выше работе М.М. Чистяковой, первому отечественному исследованию о Гете и Толстом. Однако позволим себе обратиться к некоторым характеристикам, которые дал сам Толстой вершинному творению Гете, чтобы представить себе, с одной стороны, противоречивость оценок, с другой — факт его постоянного неослабевающего интереса к «Фаусту».
Толстой неоднократно говорил о том, что он прочитал «все сорок два» тома Гете. Как справедливо замечает Т.Л. Мотылева, «точнее будет сказать — все сорок», потому что в Яснополянской библиотеке писателя имеется собрание сочинений Гете, изданное в сорока то- мах в 1840 году в Штутгарте. Есть в библиотеке Толстого и изданное
1 Якушева Г.В. Христианин против «язычника»: гетевская Гретхен и Анна Каренина в грехе и воздаянии // Литературоведческий журнал.– 2010. – Вып. 27. – С. 145–146. Курсив мой. – И.Б.
2 См.: Чугунов Д.В. Л.Н. Толстой и Германия // Вестник Воронежского государственного университета. Серия Гуманитарные науки. – 2003. – № 2. – С. 45.
76
в 1860-е годы десятитомное собрание сочинений Гете, тоже на немецком языке. Имеются издания отдельных произведений, в том числе «Фауст» в переводе А.А. Фета. Толстой внимательно читал Гете. Об этом свидетельствуют многочисленные пометы на полях: иногда отчеркнуты целые абзацы или даже страницы, поставлены вопросы или восклицательные знаки. Помимо отдельных книг, у Толстого хранился и «Гетевский календарь» за 1909 и 1910 годы, который ему прислали из Германии. В нем были собраны известные изречения Гете. Они вызывали со стороны Толстого неизменный интерес, который чаще, правда, носил полемический характер1.
Проследим историю толстовских оценок «Фауста» по его дневниковым записям, письмам и свидетельствам мемуаристов.
Еще в 1847 году, будучи студентом Казанского университета,
в«Журнале ежедневных занятий» Толстой несколько раз сделал заметки о необходимости чтения «Фауста». Третьего марта записал: «8–10 читать Фауста», а напротив — «исполнил». Пятого марта напротив строчки «от 6 до 8 Фауста» также отметил: «все исполнил». А вот на
следующий день, шестого марта, в это утреннее время не смог выполнить задуманного и правдиво записал: «проспал» (Толстой: 46; 2492).
В1850-е годы Толстой также неоднократно обращается к чтению Гете, в том числе читает «Фауста». Дневниковые записи лета 1854 года пестрят упоминаниями Гете, обращение к сочинениям которого идет рука об руку с чтением Лермонтова, прежде всего «Героя нашего времени». Соположение именно этих двух имен в рецепции Толстого вполне может быть далеко не случайным, особенно в свете генетической близости книги Лермонтова к гетевскому «Фаусту», о которой мы говорили ранее. Размышления о прочитанном перемежаются у Толстого с рефлексией о своих собственных творческих возможностях. Обратимся к дневнику писателя за 1854 год:
6 Июля: Целый день читал то Лер[монтова], то Гете… (Толстой: 47; 7).
9 Июля: То читал Гете, Лермонтова и Пушкина. Первого я плохого понимаю, да и не могу, как ни стараюсь, перестать видеть смешное (du ridicule)
внемецком языке (Толстой: 47; 10).
10 Июля: …читал Лафонтена и Гете, которого начинаю день ото дню по- нимать лучше… (Толстой: 47; 10).
1 См.: Толстой читает Гете / Сост., предисл. Т.Л. Мотылевой. – Тула: Приок. кн.
изд-во, 1982. – С. 4–5.
2 Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Юбилейное издание. – М.: Художественная литература, 1935–1964. Ссылки на сочинения Л.Н. Толстого приводятся в тексте по этому изданию с указанием фамилии автора, тома и страницы.
77
11 Июля: Перечитывал Героя нашего времени, читал Гете и только перед вечером написал очень мало. Почему? Лень, нерешительность и страсть смотреть свои усы и фистулы. За что и делаю себе 2 упрека. <…> Читал я нынче и Гете и Лермантова драму («Маскарад». — И.Б.), в которой нашел много нового, хорошего (Толстой: 47; 11).
14 Июля: Утром, кроме обыкновенного чтения Гете… (Толстой: 47; 13).
Вэтих записях, правда, нет точных свидетельств о чтении Толстым именно «Фауста», однако сам факт параллельного чтения им лермонтовского «Героя нашего времени» и Гете нам показался любопытным.
Вдневнике за 1855 год Толстой, наряду со своими военными впечатлениями и наблюдениями за самим собой, фиксирует прочитанное: «31 Мая. 11 часов вечера. Утро дочитывал Фауста» (Толстой: 47; 43). Примечательно, что это чтение является своего рода фоном, на котором ярко проявляет себя творческая индивидуальность писателя, о чем он искренне сообщает в своих записях:
Командование мое доставляет мне довольно много забот, особенно денежные счеты. Я решительно неспособен к практической деятельности; и ежели способен, то с большим трудом, которого не стоит прилагать, потому что ка-
рьера моя не практическая. Дней с 5 планы сочинений и толпы мыслей все бо-
лееиболеешевелятсявомне. Неужели я не могу приучить себя к деятельности и порядку? — Испытываю себя в последний раз. Ежели снова я впаду в равнодушие, беспечность и лень — я соглашусь с тем, что я могу только работать урывками, и не буду пытаться (Толстой: 47; 43. Курсив мой. — И.Б.).
В 1856 году Толстой, видимо, также не мог избежать читательской встречи с «Фаустом» Гете. Дело в том, что он читает опубликованную в «Современнике» одноименную повесть Тургенева, о которой в высшей степени благожелательно отзывается, скажет: «Прелестно» (Толстой: 47; 97). Но известно, что эта повесть была размещена редакцией журнала в одном номере с «Фаустом» Гете в переводе А.Н. Струговщикова. Вряд ли Толстой не открыл страницы с этим переводом.
И 1857 год ознаменован размышлениями писателя о «Фаусте». Он выписывает в свою библиотеку в Ясной Поляне экземпляр книги Гете и фиксирует свои суждения о смыслоформе «Фауста»: «Гете холоден. В Фаусте. Ежели бы он был молод и силен, то все бы Фаустовские мысли и порывы развил. А развил бы, не уложил бы в эту форму» (Толстой: 47; 219). Толстой, как видим, критически оценивает «Фауста», но создается впечатление, что он сам будто примеряется к возможности воплотить идею гетевской книги, но иначе, по-своему. Возможно,
78
конечно, как полагают специалисты, Толстого смущала гетевская условность и фантастика второй части «Фауста»1, однако скорее всего «претензии» Толстого к этому произведению гораздо значительнее и принципиальнее. Да и в целом он довольно свободно обращается с величайшим творением Гете в том смысле, что допускает иронический тон по отношению к нему. Правда, это выглядит довольно добродушно. Так, в записных книжках сентября 1857 года Толстой на фоне констатации насущных и спешных дел — разговора об «обсадке берез», посадке капусты и прочих забот, связанных с садоводством и огород-
ничеством, — цитирует «Фауста»: Ich bin zu alt Ich bin zu alt, um nur zu spielen, / Zu jung, um ohne Wunsch zu sein (первая часть, сцена 4, «Кабинет Фауста»: «Я слишком стар, чтоб тешиться игрою, и слишком юн, чтоб без желаний быть», пер. Н. Холодковского). Заметим, что едва ли, например, такой почитатель Гете, как Тургенев, позволил бы себе подобное. Но дело не в этом, а в каком-то подспудно ощущаемом со стороны Толстого задорном и героическом (в древнем значении этого слова) противоборстве Гете.
В дальнейшем он также неоднократно обращается к «Фаусту», перечитывает его, дает оценку идее, которая, при всей сдержанности Толстого, оказывается чрезвычайно высокой. В письме к А.И. Герцену от 20 марта 1861 года он выскажет свое впечатление от музыкальной интерпретации Ш. Гуно: «…вчера, слушая Фауста Гуно, испытал весьма сильное и глубокое впечатление, хотя не мог разобрать, произведено ли оно было музыкой или этой величайшей в мире драмой, которая осталась так велика даже в переделке французского либрето» (Толстой: 60; 370–371. Курсив мой. — И.Б.). В 1865 году в дневнике Толстой запишет: «Фауст Гете читал. Поэзия мысли и поэзия, имеющая предметом то, что не может выразить никакое другое искусство» (Толстой: 48; 59). Почти в это же время, в марте того же года, в дневнике отметит: «Рассказывал Сереже Наполеона. Не писал. Читал Raguse. Тот же Фауст — строит заводы после битв и доволен. Поэзия старческого труда» (Толстой: 48; 62). Эти записи сделаны непосредственно во время работы писателя над «Войной и миром». И хотя комментаторы отмечают, что сравнение Наполеона с Фаустом не нашло отражения в «Войне и мире», думается, с этим утверждением в полной мере согласиться трудно: типологическая аналогия в общем плане все же реализуется у Толстого.
1 См.: Толстой читает Гете / Сост., предисл. Т.Л. Мотылевой. – Тула: Приок. кн.
изд-во, 1982. – С. 7.
79
Думается, что «Фауст» был интересен Толстому не просто как одно из величайших творений мировой художественной мысли, но как «образец созерцания универсума», как модель, которой хотя и не обязательно следовать буквально — можно даже полемизировать с ней, — но не учитывать в своем творческом осмыслении мира никак нельзя. Тем более важно, что высокую оценку художественной идее и форме «Фауста» Толстой дает в период, непосредственно связанный с его работой над «Войной и миром».
Известно, что в более поздние годы отношение Толстого у «Фаусту» резко изменится. В дневнике конца 1909 года он сделает признание, отрицающее все его предыдущие высокие суждения: «Не люблю, даже считаю дурным поэтически, художест[венное], драмат[ическое] третирование религиозно-философски-этич[еских] вопросов, как Фауст Гете и др. Об этих вопросах надо или ничего не говорить или с величайшей осторожностью и вниманием без риторики фраз и помилуй Б[ог] — рифм (Толстой: 57; 181). Несколько раньше, в 1906 году Толстой в дневнике напишет о Гете так же резко: «Читаю Гете и вижу все вредное влияние этого ничтожного, буржуазно эгоистического даровитого человека на то поколение, к[оторое] я застал — в особенности бедного Тургенева с его восхищением перед Фаустом (совсем плохое произведение) и Шекспиром, —тоже произведение Гете, —и, главное, с той особенной важностью, к[оторая] приписыва[лас] разным статуям Лаоко[о]намъ, Аполона[мъ] и разным стихам и драмам. Сколько я помучался, когда, полюбив Тургенева, желал полюбить то, что он так высоко ставил. Из всех сил старался, и никак не мог. Какой ужасный вред авторитеты, прославленные великие люди, да еще ложные!» (Толстой: 55; 248).
Эстетические воззрения Толстого в 1890-е годы в целом чужды поклонения авторитетам в искусстве и отличаются резкостью и парадоксальностью суждений. Не обойден был вниманием в этом смысле и Гете с его «Фаустом», которого Толстой считает произведением не самостоятельным. В трактате «Что такое искусство?» он пишет по этому поводу следующее:
Произведение, основанное на заимствовании, как, например, «Фауст» Гете, может быть очень хорошо обделано, исполнено ума и всяких красот, но оно не может произвести настоящего художественного впечатления, потому что лишено главного свойства произведения искусства — цельности, органичности, того, чтобы форма и содержание составляли одно неразрывное целое, выражающее чувство, которое испытал художник. В заимствовании художник пере-
80