Генезис русского классического романа («Божественная Комедия» Данте и «Фауст» Гете как истоки жанра). Часть II. Учебное пособие

те, восходящей к знаменитой теории Раскольникова и, как следствие, «пробе» самого себя. И «логика» этих переживаний и мыслительных ассоциаций фактически уравнивает самоубийство и убийство другого человека, пусть даже и во благо многих страдающих, ради них.

Так и происходит в действительности с Раскольниковым, когда он, убив старуху-процентщицу и сестру ее Лизавету, отделяет себя от мира и оказывается болен — не случайно, согласно его теории, все преступники испытывают нечто вроде болезни. И вот Раскольников, получив монетку от добрых людей в качестве милостыни, с размахом бросает ее

вводу, и понимает, что в этот момент «он как будто ножницами отрезал себя сам от всех и всего в эту минуту» (Достоевский: 5; 111). Теперь

вэтом новом своем состоянии «почти самоубийства» он не может принять заботу близких, матери и сестры, тяготится дружеской опекой Разумихина. Ему трудно существовать в пространстве живых. И он почти готов последовать за самоубийцей, что бросилась в воду на «–ском мосту»: «Что ж, это исход! — думал он, тихо и вяло идя по набережной канавы. — Все-таки кончу, потому что хочу... Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец?» (Достоевский: 5; 163)

Но в то же время мысли о самоубийстве перемежаются у Раскольникова с невероятным желанием жить. В момент полного отчаяния к нему

вголову вдруг приходит мысль о жизни, пусть даже и самой жалкой, всего на каком-то «аршине пространства», появляется жгучая жажда жить:

«Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать! Только бы жить, жить и жить! Как бы ни жить — только жить!.. Экая правда! Господи, какая правда! Подлец человек! И подлец тот, кто его за это подлецом называет», — прибавил он через минуту

(Достоевский: 5; 151–152).

Вспомним, как в первой части Фауст стоял на грани самоубийства и затем к нему вернулось чувство жизни, после того как он услышал звуки пасхальных песнопений и колокольный звон. Буквально эта ситуация с Раскольниковым, конечно, не повторяется, но определенная аналогия все же возникает. Кстати, несостоявшееся самоубийство на «– ском мосту» не случайно поражает героя своей, если так можно сказать,

31

неэстетичностью: «грязная вода», «взбившаяся и вспухшая над водой, как подушка, юбка» утопленницы. «Нет, гадко... вода... не стоит», — реагирует на все увиденное Раскольников (Достоевский: 5; 162. 163). А позже, уже на каторге, он поймет, что «уж и тогда, когда стоял над рекой, может быть, предчувствовал в себе и в убеждениях своих глубокую ложь». Но тогда он еще «не понимал, что это предчувствие могло быть предвестником будущего перелома в жизни его, будущего воскресения его, будущего нового взгляда на жизнь» (Достоевский: 5; 514). Это будущее воскресение к новой жизни, о котором говорится в эпилоге, случится, к слову сказать, на Пасху, как и в «Фаусте».

Раскольников, несомненно, отличается от гетевского Фауста своим социальным статусом. Он всего лишь недоучившийся студент, тогда как Фауст у Гете — умудренный жизнью доктор, правда, примечательно, что оба они бедны. Однако известно, что социальные и профессиональные характеристики героя у Достоевского уступали место генерализирующим признакам, и человек рассматривался писателем прежде всего

вродовом смысле. Гораздо важнее для Раскольникова, и это, несомненно, сближает его с Фаустом, что он теоретик, мыслитель, правда, не разочаровавшийся в науке, как его предшественник, но ушедший от нее

всвою «науку», свою «теорию». Существо этой теории, как бы ни была она связана с социально-этическими положениями о разделении людей на разряды и возможности для одних, особенных людей, ради остальных допускать пролитие крови «по совести», заключается в вопросе о тайне бытия, о «мира внутренней связи» (пер. Н. Холодковского). Как и Фауст, герои Достоевского, и Раскольников не исключение, Бога не отрицают, но сами разъяты между верой и сомнением и бунтуют против искажения Божественного замысла, Божественной гармонии в мире погрязших во грехе людей. Они берут на себя ответственность проверить на своем собственном пути, доказать себе и другим, что человек не «тварь дрожащая», но величайшее творение Бога. И, подобно Фаусту, они подчас ощущают себя Богоравными, а подчас ничтожными. Так, Фауст у Гете рассуждает о своем Богоподобном могуществе:

Bin ich ein Gott? Mir wird so licht!

Ich schau in diesen reinen Zügen

Die wirkende Natur vor meiner Seele liegen.

Не Бог ли я? Светло и благодатно Все вкруг меня! Здесь с дивной глубиной

Все творчество природы предо мной! (пер. Н. Холодковского)

32

Ивот мне кажется, что сам я — Бог

Ивижу, символ мира разбирая,

Вселенную от края и до края (пер. Б. Пастернака).

Но тут же с горечью признает, что величие его иллюзорно:

Я, образ божества, приблизиться мечтал, Казалось, я быть смертным перестал В сиянии небес и в славе бесконечной; Превыше ангелов я был в своих мечтах,

Весь мир хотел обнять и, полный упоенья, Как Бог, хотел вкусить святого наслажденья И вот возмездие за дерзкие стремленья:

Я словом громовым повержен был во прах!

О нет, не равен я с Тобою… (пер. Н. Холодковского).

Не так ли ощущает себя и Раскольников? И не отсюда ли его вечное «или» между двумя крайностями: «тварь ли я дрожащая или право имею»? И его «право» состоит ведь не только в том, чтобы преступить закон и возвыситься над другими, но еще и в том, чтобы «проверить-ис- пытать самую человеческую природу, выяснив, органична ли она христианским заветам (морали) или нет»1. А потому его бунт угоден Богу

ивполне соотносим с промыслом Господа о Фаусте, которого он сам посылает на все испытания и дает ему еще при этом «в беспокойные спутники» Мефистофеля.

Есть у Фауста-Раскольникова и свой Вагнер, и свой Мефистофель, хотя последний соотечественниками Достоевского воспринимался скорее не персонифицировано, а как другая часть одного человека. И в

случае с Раскольниковым это тоже будет так: он сам себе и Фауст, и Мефистофель2. Но и как самостоятельное лицо или, скорее, лица, Мефистофель´ появляется рядом с Раскольниковым.

Что касается Вагнера, то на его «роль» вполне подходит Дмитрий Прокофьич Разумихин, персонаж с говорящими именем, отчеством

ифамилией, которые подчеркивают в приятеле Раскольникова жизненную основательность, способность многое успевать и разумность. Ис- ключительно точно охарактеризовала Разумихина Пульхерия Алексан-

1 Недзвецкий В.А. Ф.М. Достоевский как художник-мессия. Статья первая. Роман как крестный путь современного человека // Известия РАН. Серия литературы

иязыка. – 2006. Т 65. № 1. – С. 18.

2 Недаром Раскольников, как и представший перед Фаустом Мефистофель, является студентом, причем его статус «бывший», потому как он в данный момент не учится, соотносим со статусом «странствующего» студента Мефистофеля.

33

дровна. «Расторопный молодой человек» (Достоевский: 5; 184), — так назвала его она в разговоре с Дуней. Как и Вагнер, Разумихин представляет собой тип положительного и деятельного человека, средних запросов, который не томится всемирной тоской и не мучается мировыми проблемами. Сам Разумихин хорошо чувствует разницу между собой и Раскольниковым. И хотя по своему статусу герои Достоевского равны: Разумихин, в отличие от Вагнера, который поначалу являлся всего лишь помощником (фамулюсом) Фауста1, студенческий приятель Раскольникова, — однако последний, и это признает Разумихин, выделяется на фоне их общих студенческих товарищей. Он замечает за Раскольниковым определенную двойственность, о которой мы уже говорили, отмечает и его исключительность, чреватую и одиночеством, и отчужденностью:

Ужасно иногда неразговорчив! Всё ему некогда, всё ему мешают, асам лежит, ничего не делает. Не насмешлив, и не потому, чтоб остроты не хватало, а точно времени у него на такие пустяки не хватает. Не дослушивает, что говорят. Никогда не интересуется тем, чем все в данную минуту интересуются. Ужасно высоко себя ценит и, кажется, не без некоторого права на то (Достоевский: 5; 202).

Последние слова Разумихина о Раскольникове— «ужасно высоко себя ценит и, кажется, не без некоторого права на то»— свидетельствуют о том, что первый готов признать за своим приятелем выдающиеся качества. Хотя многим его товарищам именно это в Раскольникове и не нравится:

Замечательно, что Раскольников, быв в университете, почти не имел товарищей, всех чуждался, ни к кому не ходил и у себя принимал тяжело. Впрочем, и от него скоро все отвернулись. Ни в общих сходках, ни в разговорах, ни в забавах, ни в чем он как-то не принимал участия. Занимался он усиленно, не жалея себя, и за это его уважали, но никто не любил. Был он очень беден и как-то надменно горд и несообщителен; как будто что-то таил про себя. Иным товарищам его казалось, что он смотрит на них на всех, как на детей, свысока, как будто он всех их опередил и развитием, и знанием, и убеждениями, и что на их убеждения и интересы он смотрит как на что-то низшее (Достоевский: 5; 52).

Разумихин один мог общаться с Раскольниковым, добродушно ему помогал, иногда наставлял на правильный путь, почти как Вагнер поучительно советовал Фаусту не призывать «существ, живущих в воз- духе и ветре» (Пер. Б. Пастернака), потому что они чреваты простуда-

1 По ходу действия и Разумихин нередко выполняет функцию помощника по отношению к Раскольникову: ищет ему заработок, помогает сестре и матери, печется о здоровье своего приятеля.

34

ми и прочими недугами. Да и в черном пуделе, в котором скрывался Мефистофель, Вагнер никак не хотел признавать нечто таинственное: для него он был просто пес простой. Вагнер прост, добропорядочен

иограничен, он знает, что «человек дорос, / Чтоб знать ответ на все свои загадки»1; Разумихин — добр, «сообщителен», не склонен к рефлексии и верит в свои силы:

СРазумихиным же он почему-то сошелся, то есть не то что сошелся, а был с ним сообщительнее, откровеннее. Впрочем, с Разумихиным невозможно было и быть в других отношениях. Это был необыкновенно веселый и сообщительный парень, добрый до простоты. Впрочем, под этою простотой таились

иглубина, и достоинство. Лучшие из его товарищей понимали это, все любили его. Был он очень неглуп, хотя и действительно иногда простоват. Наружность его была выразительная — высокий, худой, всегда худо выбритый, черноволосый. Иногда он буянил и слыл за силача. Однажды ночью, в компании, он одним ударом ссадил одного блюстителя вершков двенадцати росту. Пить он мог до бесконечности, но мог и совсем не пить; иногда проказил даже непозволительно, но мог и совсем не проказить. Разумихин был еще тем замечателен, что никакие неудачи его никогда не смущали и никакие дурные обстоятель-

ства, казалось, не могли придавить его (Достоевский: 5; 52).

Таков современный Вагнер. Именно с ним Раскольников делится своим «видением» — встречей с Мефистофелем. Сразу отметим, что Мефистофель у Гете появляется в виде черного пуделя перед Фаустом и Вагнером, и первый сразу же замечает в собаке нечто странное, магическое и делится своими наблюдениями с фамулюсом-помощником. Раскольников также признается Разумихину, что видел нечто, напоминающее Мефистофеля. Вот это признание:

— Слушай, Разумихин, — заговорил Раскольников, — я тебе хочу сказать прямо: я сейчас у мертвого был, один чиновник умер... я там все мои деньги

1 Вот как Вагнер характеризуется Н.А. Холодковским в комментариях к «Фаусту» Гете: «В этом лице Гете дал великолепный, неумирающий тип кропотливого и самодовольного ученого средней руки, одного из тех многих, которые находят полное удовлетворение и счастье в голом материале науки, в мелочах ее, которые не гоняются за широкими обобщениями и преспокойно из-за деревьев не видят леса, не ощущая даже особенного желания увидеть его. Вагнер – полная противоположность Фаусту, который именно тяготится мелочною, техническою стороною науки и всеми силами души стремится к широкому, обобщающему знанию: он хотел бы исходить именно из общего к частному, которое тогда сделалось бы понятным само собою. Вагнеру, конечно, и на ум не приходит, чем именно волнуется и увлекается его учитель…»: Холодковский Н.А. Комментарий к поэме И.В. Гете «Фауст». Изд. 2-е. – М.: Книжный дом «Либроком», 2010. – С. 69–70.

35

отдал... и, кроме того, меня целовало сейчас одно существо, которое, если б я и убил кого-нибудь, тоже бы... одним словом, я там видел еще другое одно существо... с огненным пером... а впрочем, я завираюсь; я очень слаб, поддержи меня... сейчас ведь и лестница... (Достоевский: 5; 183)

На фразу «существо… с огненным пером» давно обратили внимание исследователи. А.Л. Бем не без основания полагал, что образ «огненного пера» в данном случае «восходит к второму явлению Мефистофеля, в котором он сам дает описание своего наряда»1. Исследователь цитирует соответствующие фрагменты из книги Гете:

Надеюсь, мы с тобой поладим И от тебя хандру отвадим. Примером я тебе служу:

Водежде златотканой, красной,

Вплаще материи атласной, Как франт, кутила и боец,

С пером на шляпе, с длинной шпагой, Дыша весельем и отвагой,

Чем я не бравый молодец? (пер. Н. Холодковского)

Denn dir die Grillen zu verjagen,

Bin ich als edler Junker hier,

In rotem, goldverbrämtem Kleide,

Das Mäntelchen von starrer Seide,

Die Hahnenfeder auf dem Hut,

Mit einem langen, spitzen Degen…

Читатель помнит, что этим «существом… с огненным пером» была грешница, но и великая страдалица Соня Мармеладова, которая действительно предстала перед Раскольниковым в своем «рабочем» наряде, напоминающем нечто дьявольское:

Из толпы, неслышно и робко, протеснилась девушка, и странно было ее внезапное появление в этой комнате, среди нищеты, лохмотьев, смерти и отчаяния. Она была тоже в лохмотьях; наряд ее был грошовый, но разукрашенный по-уличному, под вкус и правила, сложившиеся в своем особом мире, с ярко и позорно выдающеюся целью. Соня остановилась в сенях у самого порога, но не переходила за порог и глядела как потерянная, не сознавая, казалось, ничего, забыв и о своем перекупленном из четвертых рук, шелковом, неприличном здесь,

цветном платье с длиннейшим и смешным хвостом, и необъятном кринолине,

1 Бем А.Л. «Фауст» в творчестве Достоевского // Бем А.Л. Исследования. Письма о литературе. – М.: Языки славянской культуры, 2001. – С. 221.

36

загородившем всю дверь, и о светлых ботинках, и об омбрельке, ненужной но-

чью, но которую она взяла с собой, и о смешной соломенной круглой шляпке с ярким огненного цвета пером (Достоевский: 5; 175. Курсив мой. — И.Б.).

Примечательно, что похожее на этот наряд Сони одеяние Раскольников уже видел на другой девочке, которую встречал раньше:

По старой привычке, обыкновенным путем своих прежних прогулок, он прямо направился на Сенную. Не доходя Сенной, на мостовой, перед мелочною лавкой, стоял молодой черноволосый шарманщик и вертел какой-то весьма чувствительный романс. Он аккомпанировал стоявшей впереди его на тротуаре девушке, лет пятнадцати, одетой как барышня, в кринолине, в мантильке, впер-

чатках и в соломенной шляпке с огненного цвета пером; все это было старое

иистасканное. Уличным, дребезжащим, но довольно приятным и сильным голосом она выпевала романс, в ожидании двухкопеечника из лавочки. Раскольников приостановился рядом с двумя-тремя слушателями, послушал, вынул пятак

иположил в руку девушке (Достоевский: 5; 148. Курсив мой. — И.Б.).

Возможно, все это отголоски, своего рода знаки присутствия в жиз- ни,дажевсамомбезобидномимиловидномеепроявлении,чего-тотем- ного, искушающего, мефистофельского. Ведь черный пудель из книги Гете тоже кажется всего лишь забавной собачкой.

Небезынтересна и логика размышлений А.Л. Бема по поводу Ме- фистофеля-Сони. Позволим себе привести довольно большой фрагмент из размышлений ученого: «Соня Мармеладова была задумана Достоевским как “спутница” Раскольникова, которая во все трудные минуты его жизни, в поворотные моменты, решающие его судьбу, появляется при нем и “толкает” его на путь истины и спасения. Перед Достоевским невольно при этом вставал по контрасту другой образ спутника, который играл столь же решающую роль в жизни героя, но в совершенно противоположном направлении. Это “Мефистофель” из “Фауста”. Пары: Фауст — Мефистофель, Раскольников — Соня оказываются между собою творчески связанными. Что это не только теоретический домысел, но что в творческом сознании Достоевского мелькала эта взаимосвязанность, видно из одного весьма показательного места романа. В сцене смерти Мармеладова, когда он внезапно увидел Соню в ее необычайном наряде “в шляпке с ярким огненного цвета пером”, он заговорил вдруг словами Гретхен из “Фауста”:

До сих пор он не замечал ее: она стояла в углу и в тени.

— Кто это? Кто это? — проговорил он вдруг хриплым задыхающимся голосом, весь в тревоге, с ужасом указывая глазами на дверь, где стояла дочь, и

37

усиливаясь приподняться <…> Вдруг он узнал ее, приниженную, убитую, расфранченную и стыдящуюся, смиренно ожидающую своей очереди проститься

сумирающим отцом. Бесконечное страдание изобразилось в лице его.

—Соня! Дочь! Прости! — крикнул он и хотел было протянуть к ней руку, но, потеряв опору, сорвался и грохнулся с дивана, прямо лицом наземь; бросились поднимать его, положили, но он уже отходил. Соня слабо вскрикнула, подбежала, обняла его и так и замерла в этом объятии. Он умер у нее в руках.

Композиционно эта сцена невольно вызывает в памяти появление Мефистофеля в тюрьме и испуг Грехен:

Кто из земли там вырос? Он! То он! Нельзя дышать при нем! Зачем на месте он святом?

За мной?

Was steigt aus dem Boden herauf?

Der! der! Schick ihn fort!

Was will der an dem heiligen Ort?

Er will mich!

Если вспомнить, что образ Сони контрастен Мефистофелю, тогда это неожиданное сближение найдет свое оправдание. Я на нем настаиваю только в силу того, что “огненное перо” на шляпке Сони имеет символический смысл»1. Так справедливо рассуждает А.Л. Бем.

Но вот кто в романе действительно в полной мере подходит на «роль» Мефистофеля, так это Аркадий Иванович Свидригайлов. Интересно, что он является соседом Сони и возникает, образно говоря, из-за ее спины. Если у Гете собака скрывала в себе схоласта-школяра Мефистофеля, то рядом с комнатой Сони притаился Свидригайлов и, неведомо для нее самой, словно растворился в ее пространстве.

Свидригайлов возникает на страницах романа в качестве «внесценического» персонажа гораздо раньше, чем собственной персоной является Раскольникову, мнение которого о нем уже сложилось, и оно резко отрицательное. Раскольников слышал о Свидригайлове как о человеке циничном, искусителе, совратителе и даже погубителе. Появляется Свидригайлов перед ним в качестве «неожиданного» и нежеланного гостя, после страшного сна-бреда, в котором Раскольников вновь переживал убийство старухи. Реальность Свидригайлова не подлежит

1 Бем А.Л. «Фауст» в творчестве Достоевского // Бем А.Л. Исследования. Письма о литературе. – М.: Языки славянской культуры, 2001. – С. 219–221.

38

сомнению, но Раскольникову подчас кажется, что перед ним какой-то «призрак» или «фантазия», имени которых он произнести не может или не хочет, но читатель догадывается, что это ни кто иной как настоящий черт. Он вселяет страх Раскольникову и своими намерениями против его сестры Дуни, и свободными и какими-то даже приятельскими речами, и настойчивым желанием сблизиться и подружиться с ним, и внезапным появлением. Раскольников признается в этом Разумихину. Вот фрагмент их диалога:

—Ты его видел? — спросил Раскольников после некоторого молчания.

—Ну да, заметил; твердо заметил.

—Ты его точно видел? Ясно видел? — настаивал Раскольников.

—Ну да, ясно помню; из тысячи узнаю, я памятлив на лица.

Опять помолчали.

—Гм... то-то... — пробормотал Раскольников. — А то знаешь... мне подумалось... мне все кажется... что это может быть и фантазия.

—Да про что ты? Я тебя не совсем хорошо понимаю.

—Вот вы все говорите, — продолжал Раскольников, скривив рот в улыбку, — что я помешанный; мне и показалось теперь, что, может быть, я в самом деле помешанный и только призрак видел! (Достоевский: 5; 277)

И этот «призрак» рассказывал ему о вечности, которая, возможно, похожа на маленькую комнату, закоптелую деревенскую баню с пауками по углам и намекал о своем «вояже», под которым понимал самоубийство. Свидригайлов не охотится за душой Раскольникова, он, как и гетевский Мефистофель, сопутствует ему, поджидая, подсматривая и подслушивая за ним и подтверждая свое убеждение, что между ними есть «какая-то общая точка». Свидригайлов словно выбирает себе жертву, которую он сможет повести за собой. Не случайно признается Раскольникову:

—<…> Давеча, как я вошел и увидел, что вы с закрытыми глазами лежите,

асами делаете вид, — тут же и сказал себе: «Это тот самый и есть!»

—Что это такое: тот самый? Про что вы это? — вскричал Расколь-

ников.

—Про что? А право, не знаю про что... — чистосердечно, и как-то сам запутавшись, пробормотал Свидригайлов.

<…>

Мне все кажется, что в вас есть что-то к моему подходящее... Да не беспокойтесь, я не надоедлив; и с шулерами уживался, и князю Свирбею, моему дальнему родственнику и вельможе, не надоел, и об Рафаэлевой Мадонне госпоже Прилуковой в альбом сумел написать, и с Марфой Петровной семь лет

39

безвыездно проживал, и в доме Вяземского на Сенной в старину ночевывал, и на шаре с Бергом, может быть, полечу (Достоевский: 5; 270, 276. Курсив мой. — И.Б.).

Кто знает, может, все перечисленные Свидригайловом люди были его подопечными, как и Раскольников, выбранными им для чертовской потехи? Поразительно, с какой настойчивостью он навязывает Раскольникову свои приятельские чувства: «…могу вас честью уверить, милейший Родион Романович, что удивительно вы меня заинтересовали. Ведь я сказал, что мы сойдемся, предсказал вам это, — ну вот и сошлись. И увидите, какой я складной человек. Увидите, что со мной еще можно жить...» (Достоевский: 5; 414).

Однако, конечно, Свидригайлов не есть абсолютное персонифицированное зло, он не менее противоречив и сложен, чем Раскольников, которого также никак нельзя воспринимать однопланово и упрощенно1. Раскольников — и носитель силы зла сам по себе, и внеположен ей. Не случайно ему даже в минуты уединения кажется, что кто-то «близко» и «тревожно» присутствует рядом, что возникает будто «из-под земли» человек, словно с ним и действительно «живет» некто вроде Свидригайлова. А Соне он так и признается, серьезно и вовсе не смеясь, в том, что на убийство старухи его «черт тащил».

Общеизвестно, что у Раскольникова есть двойники. Свидригайлов — двойник, оттеняющий цинизм и вседозволенность идеи Раскольникова. Свидригайловская вседозволенность реализует себя прежде всего в сладострастии, в котором Родиона Романовича особенно заподозрить нельзя. Но оно для него тем не менее возможно — как перспектива греха, как некая неведомая сторона его «я». Вообще мысль о разврате, например, в размышлениях о возможном будущем Сони, была Раскольникову «отвратительна», однако он «не мог не верить, что последний выход, то есть разврат, был всего вероятнее» для нее (Достоевский: 5; 305). Но если допускал для нее, то, возможно, и для себя тоже?

Необходимо сказать, что в данном романе разврат вряд ли имеет какое-то отношение к фаустовским поискам красоты, явленной в мире. Но в контексте всего творчества Достоевского, том числе «пятикни-

1 Попытки увидеть в Раскольникове только злое начало в последнее время предпринимаются, но при всей своей текстуальной убедительности они вряд ли в полной мере раскрывают сложную природу героя Достоевского. См.: Кошемчук Т.А. «Просто наплевал бы на кого-нибудь, укусил бы…»: зло в природе Раскольникова // Кошемчук Т.А. Русская литература в православном контексте. – СПб.:

Наука. – С. 92–137.

40