Генезис русского классического романа («Божественная Комедия» Данте и «Фауст» Гете как истоки жанра). Часть II. Учебное пособие

подводящие своеобразный итог предыдущим работам и открывающие новый этап в изучении темы. Это прежде всего основательная статья Г.К. Щенникова «Иван Карамазов — русский Фауст» (1996)1, свидетельствующая об острой и насущной потребности интерпретировать образ Ивана Карамазова в свете его сходства и одновременно несходства с гетевским Фаустом, которая уже поднималась русской религи- озно-философской критикой почти сто лет назад. Как пишет ученый, делая акцент на различии образов у Гете и Достоевского, «оба — Фауст

иИван — равняют себя с Богом, но по-разному»2. И это в конце концов скажется на понимании каждым из них идеи социального прогресса:

УФауста потребность чувствовать себя демиургом, подобно Богу, проявляетсявпервойчаститрагедии,когдаонрешаетгносеологическуюпроблемуи пытается изведать пределы своих духовных сил. <…> Фауст не отвергает Бога. Бог для него не соперник, не препятствие к самоутверждению. Умозрительно это философский Абсолют. Основа универсума — Вседержитель и Всехранитель, обнимающий весь мир и растворившийся в природе — здесь сказались традиции немецкой идеалистической философии и пантеизма. Эмоционально это ощущение благости мира, разлитой в нем любви <…> Но христианское — любовь к ближнему, сознание ответственности за свои поступки — заглушено в его душе, вытравлено анализом: “Могу ли верить я?” <…> У Фауста желание быть как Бог появляется тогда, когда он жаждет цельного знания и одновременно испытывает потребность полной цельной жизни, но только для себя, т.е. решает задачу самоосуществления.

Иван мечтает “о всемирном счастье людей”, об обществе, в котором “все будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг друга… повсеместно”, о “вечной гармонии”, когда “случится и явится нечто до того драгоценное, что хватит на все сердца, на утоление всех негодований и искупление всех злодейств, всей пролитой крови…” и т.д. и т.п. Эта гуманистическая забота, вытекающая из национальной культурной традиции, “русской идеи”. <…> Иван остро понимает, что общественная деятельность и непременно сопряженная с ней общественная борьба невозможна без жертв, без кровопролития, что прогресс шагает по трупам людей. Автора “Братьев Карамазовых” не устраивает один исполинский размах и колоссальное покорение

ипреобразование природы как мерило социального прогресса, он выдвигает

1Щенников Г.К. Иван Карамазов – Русский Фауст // Достоевский в конце

ХХвека: Сб. статей. – М.: Классика плюс, 1996. – С. 298–329. См. также: Щенников Г.К. Русский Фауст: преодоление или преображение человека? // Щенников Г.К. Целостность Достоевского. – Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2001. –

С. 206–280.

2 Щенников Г.К. Иван Карамазов – Русский Фауст // Достоевский в конце

ХХвека: Сб. статей. – М.: Классика плюс, 1996. – С. 301.

21

другой критерий, ограниченный, по его мысли, для идеалов русского народа: вся сознательная историческая работа должна иметь нравственные основания и нравственный смысл. Для Достоевского фаустовский итог “мудрости земной” бессмыслен, если эта борьба не освещена идеалом братства и если бой

вынуждает героя к насилию1.

Вывод,ккоторомуприходитученый,логическиподдерживаетидею об этической доминанте образа Ивана Карамазова, на которую обратил внимание еще С.Н. Булгаков: «Фауст во второй части мыслит социальными интересами, а поступает как индивидуалист и атеист; Иван же мыслит как индивидуалист и атеист, а переживает как человек общественный и религиозный»2.

Особое место в работе Г.К. Щенникова было отведено вопросу о сложной структуре личности русского Фауста Ивана Карамазова,

вкотором соединялись черты и свойства как Фауста, так и Мефистофеля, что было характерно для русской традиции в целом и на что еще

всередине 1840-х годов обратил внимание Тургенев.

Ряд исследований, примыкающих по времени своего появления к работе Г.К. Щенникова, также обращаются к вопросу о синтетической природе личности героя Достоевского. Статья румынско-венгерского исследователя А. Ковача так и называется «Иван Карамазов: Фауст или Мефистофель?» (1997). Ученый отмечает архетипическую многогранность структуры героя Достоевского, который, восходя к гетевскому Фаусту, наследует богатую архетипическую историю своего предшественника, но его собственная в результате оказывается много шире.

Система литературных мотивов обусловливает, по сути, структуру героя, которую можно определить и в свете архетипов, в том числе исторических, или, другими словами, многогранностью самого типа-персонажа. Образ Фауста восходит, наверное, к инварианту первочеловека Адама, отдавшего себя вольной страсти познания мира и самоопределению личности. Более близкий архетип Фауста— это средневековый, еще сильно стесненный рамками схоластики и предрассудков ученый-алхимик. Но он прежде всего восходит кисторическому архетипу немецкого и европейского, сегодня уже общечеловеческого философа конца XVIII – начала XIХ в., одержимого желанием полноты жизни и идеала, решающего вопросы самоопределения личности в эпоху постреволюционного разочарования и тоски. Традиция — библейская борьба добра и зла (воплощенная в том числе в книге Иова. — И.Б.) и просветительско-романтическая бинарность ума (разума) и чувства (аффективности) — дает материал для новой этики и онтологии.

1 Там же. – С. 301, 304, 305, 303. 2 Там же. – С. 307.

22

Образ Ивана Карамазова имеет отношение к тем же древним архетипам, но его исторический архетип другой: он сын эпохи второй половины XIX в., времени начинающегося кризиса классического гуманизма; русский и общеевропейский тип молодого мыслителя (у него есть предшественники и восходящие к нему более поздние наследники), как бы продолжающего стремления Фауста, в отличие от которого, однако, он решительно отвергает существующий миропорядок (герой Гете находит равновесие между индивидуумом и обществом) и ищет возможности его замены другим, лишенным насилия, более соответствующим принципу свободы, условиям человеческого существования. Отчужденный Иван Карамазов жаждет восстановления коммуникации, нового человеческого самоопределения под знаком реально осуществимого идеала.

Используя концепт мировых образов, мы можем определить образ Ивана как совокупляющий, сплавляющий в себе типы Мефистофеля и Фауста в новом типологическом единстве. При этом нужно подчеркнуть, что речь идет о диалоге между двумя представителями мировой литературы <…> о равно-

правном диалоге1.

Конечно, в данном случае речь идет о «диалоге» художников в рамках большого времени, в рамках культуры, буквально его воспринимать нельзя. И в целом сам подход, актуализирующий архетипическую составляющую фаустовского типа, оказывается справедливым и плодотворным.

Немало интересных наблюдений над проблемой «Достоевский

иГете», применительно к романам русского писателя, содержится

ив других исследованиях 1990-х годов, в том числе в статьях западных и отечественных русистов Р.Л. Джексона «Проблема веры и добродетели в “Братьях Карамазовых”» (1991), Г.М. Васильевой «Апория

И.В. Гете “Часть силы той...” в творчестве Ф.М. Достоевского» (1994), И.З. Сермана «Достоевский и Гете» (1997)2. Последний в своей работе вновь, вслед за А.Л. Бемом, ставит интересный вопрос о существовании «русского черта» или «русского Мефистофеля» в текстах Достоевского и в русской культуре в целом — в параллель «русскому Фаусту» — и намечает черты, отличающие его от немецкого Мефистофеля.

1 Ковач А. Иван Карамазов: Фауст или Мефистофель? // Достоевский. Матери-

алы и исследования. Т.14. – СПб: Наука, 1997 – С. 161–162.

2 Джексон Р.Л. Проблема веры и добродетели в «Братьях Карамазовых» // До-

стоевский. Материалы и исследования. Т. 9. – Л.: Наука, 1991 – С. 124–131; Васильева Г.М. Апория И.В. Гете «Часть силы той...» в творчестве Ф.М. Достоевского // От риторической культуры к культуре нового времени. – Тюмень: Изд-во Тюменск. ун-та, 1994. – С. 51–61; Серман И.З. Достоевский и Гете // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 14. – СПб.: Наука, 1997. – С 46–57.

23

В начале XXI века появилось немало новых исследований, в которых рассматривались как отдельные аллюзии и реминисценции из Гете,

втом числе из музыкального «фаустовского текста» (опера Шарля Гуно «Фауст») у Достоевского (например, в романе «Подросток»), так и типологические пересечения в произведениях двух писателей, причем

вданном ключе изучалось уже не только романное творчество Достоевского, что тоже примечательно1. Хотя, конечно, «Братья Карамазовы» и «Бесы» не могли не оставаться в центре внимания. Не был обойден вопрос о структуре романного героя у Достоевского в свете его соотне-

сенности с фаустовским типом, в том числе в контексте русской литературы не только XIX века, но и века ХХ2.

** *

История вопроса «Достоевский и Гете», как видим, непростая. Мы остановились в основном на работах, связанных только с «Фаустом», не касаясь других текстов немецкого поэта и их «присутствия» у Достоевского. Отчасти это связано с нашим целенаправленным интересом

1 Педько М.В. Роль «Фауста» Гете в романе Ф.М. Достоевского «Подросток» // Духовные начала русского искусства и образования. – Вел. Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2005. – C. 207–213; Педько М.В. Опера Тришатова в романе Ф.М. Достоевского «Подросток»: Гетевские смыслы в литературном и музыкаль-

ном контексте // Вестн. молодых ученых = J. of young scientists. Philol. ser. Филол.

науки. – СПб., 2004. – N 1. – С. 47–57; Потапова Г. Сцена из «Фауста» в романе До-

стоевского «Подросток» // Analysieren als Deuten Wolf Schmid zum 60. Geburtstag. / Herausgegeben von Lazar Fleishman, Christine Gölz und Aage A. Hansen-Löve. – Hamburg: Hamburg University Press, 2004. – S. 461–482; Тарасова Н.А. Фаустовская сцена в романе Достоевского «Подросток» // Русская литература. – СПб., 2010. – № 1. – С. 171–187.

2 Васильева Г.М. «Хор блаженных младенцев» в русской и европейской традиции // Духовные начала русского искусства и образования. – Вел. Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2005. – C. 251–256; Педько М.В «Фаустовский» путь Семена Ивановича в рассказе Ф.М. Достоевского «Господин Прохарчин»: Антистановление героя // Духовные основы русского искусства. – Вел. Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2001. – С. 63–64; Овчинников А.Г. Иван Карамазов

– «русский Фауст» Достоевского и Фауст в философской рефлексии С. Кьеркегора // Дергачевские чтения. 2000: Рус. лит.: нац. развитие и регион. особенности. – Екатеринбург, 2001. – Ч. 1. – С. 149–154; Дудкин В.В. «Скверный анекдот» Достоевского: Жанр и интертекст // Pro memoria : Памяти акад. Г.М. Фридленде-

ра (1915–1995). – СПб.: Наука, 2003. – С. 156–164; Педько М.В. Наследие Гете в творчестве Ф.М. Достоевского: структура и динамика персонажа. Автореф… канд. дисс. – СПб. 2006. – 20 с.; Беляева И.А. Русский Фауст – «тургеневское» и «достоевское» // Ф.М. Достоевский в диалоге культур. Материалы международной научной конференции 25–29 августа 2009 г. – Коломна: КГПИ, 2009 – С. 16–17.

24

именно к «Фаусту», но отчасти диктуется самой ситуацией: как отмечал еще А.Л. Бем, «среди упоминаний Гете в творчестве Достоевского мы чаще всего наталкиваемся на “Фауста”»1.

Достоевский читал Гете, в том числе его лирику и «Фауста», в оригинале, когда на русском языке еще не существовало отдельных и полноценных переводов. Позже, когда они появились, знакомился с «Фаустом» уже по ним. В 1876 году, узнав о смерти Жорж Санд и собираясь откликнуться на нее некрологом, Достоевский запишет: «Моя юность. “Фауст” Губера. “Ускок” (роман Жорж Санд. — И.Б.). Училище. Человеколюбие. Венеция. Социализм. Жорж Занд прежде всего в нашей ссылке. Человечество»2. В этой записи примечательно и само перечисление, взаимосвязь событий, впечатлений и ассоциаций, и, конечно, сам факт знакомства с «Фаустом» по переводу Э.И. Губера, первому переводу книги Гете на русский язык, первая часть которой в полном объеме увидела свет в 1838-м году3, а вторая (переведена прозой со стихотворными вставками) — в 1840-м («Библиотека для чтения», т. 38). В библиотеке Достоевского присутствовал и другой перевод «Фауста», сделанный М.П. Вронченко в 1844 году, который содержал стихотворный перевод первой части и прозаическое изложение второй4.

ВодномизраннихписемМ.М.Достоевскому(от9августа1838года) будущий писатель поделился с братом своими читательскими предпочтениями и перечислил наиболее яркие произведения, которые оказали на него воздействие. Среди имен европейских писателей — Гофмана, Бальзака, Гюго — Достоевский назовет Гете, его «Фауст» и «мелкие стихотворения» (Достоевский: 15; 12). А несколько месяцев спустя, находясь, несомненно, под впечатлением от прочтения вершинного сочинения Гете, он сравнил героя не сохранившейся драмы своего брата М.М. Достоевского с Фаустом. «Сюжет твоей драмы прелестен, — писал он, — видна верная мысль, и особенно то нравится мне, что твой герой, как Фауст, ища беспредельного, необъятного, делается сумасшедшим именно тогда, когда он нашел это беспредельное и необъятное — когда он любим» (письмо от 1 января 1840 г. Достоевский: 15; 30).

1 Бем А.Л. Исследования. Письма о литературе. – М.: Языки славянской куль-

туры, 2001. – С. 215.

2 Достоевский Ф.М. Записные книжки и тетради 1860 – 1881 гг. // Литературное наследство. Т. 83. – М.: Наука, 1971. – С. 542.

3 Первая часть перевода «Фауста», сделанного Э.И. Губером была также опубликована в 1-м номере журнала «Современник» за 1839 год.

4 См.: Библиотека Ф.М. Достоевского. Опыт реконструкции. Научное описа-

ние. – СПб.: Наука, 2005 – С. 36.

25

Необходимо подчеркнуть, что 1840-е годы в русской культуре были отмечены особым интересом к Гете, о чем свидетельствует активизация переводческой деятельности. Помимо двух вышеупомянутых переводов, осуществленных Э.И. Губером и М.П. Вронченко (на последний из них обстоятельной рецензией откликнется Тургенев), в «Отечественных записках» на протяжении 1841–1844 годов в отрывках печатается «Фауст» в переводе А.Н. Струговщикова1.

Вообще тема современного человека, ищущего «беспредельного» и «необъятного», но человека внутренне противоречивого, живущего

вразладе с Богом и с миром, к 1840-м годам становится в русской литературе предельно актуальной. Отсюда во многом особый интерес читающей аудитории к печоринскому типу, который восходил, как мы помним, к фаустовскому литературному образцу-архетипу. Лермонтовское влияние, лермонтовское «отрицательное» направление, как его называл критик и единомышленник Достоевского Ап. Григорьев, имело особый вес в 1840-е годы. Личность Печорина вызывала у литераторов тех лет потребность высказаться и найти причину одновременно иее внутреннего обаяния, и нравственного нигилизма — то есть явного противоречия, заключенного в ней. В дискуссию о современном человеке в его печоринском варианте включились разные писатели, в том числе, С.А. Бурачок с повестью «Герои нашего времени» (1845), Тургенев, создавший современного Печорина 1840-х годов в «Бреттере» (1846) и многие другие. В зависимости от художественного дарования каждый из авторов представлял «разменявшееся на гривенники» (Ап. Григорьев) печоринство. Не остался в стороне и Достоевский. Конечно, нужно отдавать себе отчет

втом, что герой его ранних повестей и первого романа «Бедные люди» несоизмеримсПечориным,однакопечоринствокакявлениекрайневредное в своем нравственном нигилизме, очень распространенное и куда более мелкое, чем это показано у Лермонтова, было для него своего рода полем притяжения и отталкивания. Достоевский признается в том, что

вмассовоминередкоуродливомподражанииПечоринукаквлитературе, так и в жизни, проглядывает Гете с его Мефистофелем. «Наши чиновники, — напишет он о небывалом интересе читателей к роману “Герой

нашего времени”, — знали его наизусть, и вдруг все начинали корчить из себя Мефистофелей, только что выйдут, бывало, из департамента»2.

1 Полный текст перевода А.Н. Струговщикова увидит свет в «Современнике»

в1856 году.

2Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: в 30 т. – Л. Наука, 1978. – Т.

18.– С. 59.

26

Вцелом необходимо отметить, что гетевские мотивы и образы

впрозе молодого Достоевского, например, в повестях «Двойник» или «Хозяйка», едва ли обусловлены только «общей инерцией восприятия»1 наследия немецкого писателя. Возможно, его Фауст и Мефистофель не только служили источником столь важного для Достоевского мотива двойничества, но и предвосхищали внутреннюю структуру личности центрального романного героя — современного человека, тайну которого писатель поставил себе целью разгадать.

Поэтому во многом прав был Н. Мишеев, один из первых разработчиков темы «русского Фауста» у Достоевского, когда более ста лет назад писал о том, что «“раздвоением” героя на две половины» «полны все “лики” “русского Фауста”» и что «с наибольшей рельефностью»

этот способ характеристики героя выразился у писателя еще в его ранней повести «Двойник»2.

Однако именно в романах Достоевского русский Фауст получит наиболее полное выражение, а художественная реальность «пятикнижия» в большой степени будет определяться мистериальным сюжетом,

вкотором стратегии авторского дискурса будет довлеть идея Божьего промысла. Внутри этого сюжета герой фаустовского типа дерзает ставить смелый эксперимент над жизнью и собой с целью теодицеи.

1 Педько М.В. Наследие Гете в творчестве Ф.М. Достоевского: структура и динамика персонажа. Автореф… канд. дисс. – СПб. 2006. – С. 10.

2 Мишеев Н. Русский Фауст. Опыт сравнительного выяснения основного художественного типа в произведениях Достоевского. – Варшава: Типография Варшавского Учебного округа, 1906. – С. 43.

27

Глава 17 «Вопрос о Фаусте».

Роман «Преступление и Наказание»

Незадолго до смерти Достоевский получил письмо от своей почитательницы А. Черницкой, слушательницы высших женских бестужевских курсов в Петербурге, с просьбой разрешить ее сомнения по поводу русского Фауста. Корреспондентку волновал вопрос: «может ли русский Фауст найти себе исход». Имелся в виду, конечно, Иван Карамазов, но не только. Речь шла обо всех русских Фаустах, не случайно в письме упоминался Аполлон Григорьев, да и сам вопрос звучал как нечто насущное и ценностно-личное, жизненно важное для автора письма. Приведем его полностью:

Наш Шекспир, Федор Михайлович! Осмеливаюсь побеспокоить Вас вопросом.

Может ли русский Фауст найти себе исход, почему не нашел его Иван Карамазов, почему Аполлон Александрович Григорьев, понимая гений Христа, этот вечный идеал красоты и правды, почему и он не нашел исхода?

Достаточно одного Вашего слова «может» или «не может», и я поверю этому Вашему слову, потому что…

Вечный Суд Вам дал Всеведенье пророка.

Беспредельно Вам верящая

А. Черницкая1.

Достоевский планировал ответить на это письмо. Среди предстоящих дел в своих записных тетрадях он наметит: «Отвечать на вопрос о Фаусте»2. Но ответить не успеет. Однако на самом деле так ли это? Разве все его творчество, прежде всего романное «пятикнижие» не есть ответ на этот вопрос? В каждом своем романе, начиная с «Преступления и наказания» и заканчивая «Братьями Карамазовыми», Достоевский решает фаустовский вопрос, предлагая своему герою пройти через испытания и, в свою очередь, испытывать жизнь, ее устроение, Богом положенное и определенное, подобно тому, как это в свое время, на соответствующем этому времени жизненном материале и своими ху-

1 Неизданные письма к Достоевскому (публикация Л.И. Батюто, А.М. Березкина, Т.И. Орнатской, Г.В. Степановой, И.Д. Якубович) // Достоевский. Материалы и исследования. Т 5. – Л.: Наука, 1983. – С. 269.

2 Достоевский Ф.М. Записные книжки и тетради 1860–1881 гг. // Литературное наследство. Т. 83. – М.: Наука, 1971. – С. 668.

28

дожественными средствами делал Гете. Центральный романный герой Достоевского, будучи, как правило, человеком «взыскующего духа», «мысль разрешает» для себя и для всего человечества. И мысль эта в своем конечном виде всегда восходит к вопросу о существовании Бога, о приятии мира Божьего, о полноте бытия. Она также тесно связана с вопросом о статусе человека в этом мире, вплоть до его соизмеримости с Богом. Вопросы эти истинно героические, фаустовские, которые, как тяжелую миссию, возлагает на себя романный герой Достоевского

иидет с ними, забирая с собой и других персонажей, и читателей по пути своего и их «восстановления», пусть даже через падения и бездны. Такой путь уготовил герою автор-творец. И хотя вектор восхождения и «восстановления» не всегда осуществим в пределах романной действительности, но он непременно намечен в той реальности «возможного» идеального сюжета, который еще со времен пушкинского «Евгения Онегина» определял архитектонику русского классического романа.

Обратимся к «Преступлению и наказанию», первому из романов «пятикнижия», и рассмотрим его «фаустовский сюжет». Предварительно отметим, что не существует прочной научной традиции рассматривать Раскольникова как героя фаустовского типа. Признавая в этом герое Достоевского предшественника Ставрогина и Ивана Карамазова, ученые крайне скупы в оценке его фаустовских корней. Между тем из всех литературных архетипов, к которым может восходить Раскольников, Фауст — один из самых значимых, и именно эта ахретипическая линия во многом определяет структуру героя и сюжета «Преступления

инаказания».

** *

Давно отмечено, что фамилия героя — Раскольников — свидетельствует о том внутреннем противоречии, которое живет в нем, не дает покоя и движет всеми его мыслями и поступками1. Двойственность эта отмечена в романе особо и подчеркивается в портретных характеристиках героя, в изображении его внутренней жизни, подкрепляется наличием системы двойников, отзывами о герое и характеристиками со

1 Фамилия героя происходит от слова «раскольник», которым именовали защитников старой веры, старообрядцев и староверов представители официального православия. По сути раскольники не были людьми, состоящими в «расколе с Богом», но с окружающим миром, верующим иначе. Поэтому и герой Достоевского в «расколе с Богом» не состоит, он скорее сам расколот и с миром в противоречии, то есть в Бога не может уверовать так, как все остальные.

29

стороны других персонажей. Вот как охарактеризует Родиона Раскольникова его друг Разумихин:

ПолторагодаяРодионазнаю:угрюм,мрачен,надмененигорд;впоследнее время (а может, гораздо прежде) мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр. Чувств своих не любит высказывать и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце. Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до бесчеловечия, право, точно в нем два противоположные ха-

рактера поочередно сменяются (Достоевский: 5; 202. Курсив мой. — И.Б.).

Здесь с очевидностью слышны и печоринские «два человека», и собственно фаустовские «две души». Звучит и фаустовская тоска — как мучительное следствие вопрошания жизни, и даже полное отчаяние человека, решившего свести с нею счеты:

Впрочем, все эти вопросы были не новые, не внезапные, а старые, наболевшие, давнишние. Давно уже как они начали его терзать и истерзали ему сердце. Давным-давно как зародилась в нем вся эта теперешняя тоска, нарастала, накоплялась и в последнее время созрела и концентрировалась, приняв форму ужасного, дикого и фантастического вопроса, который замучил его сердце и ум, неотразимо требуя разрешения. Теперь же письмо матери вдруг как громом в него ударило. Ясно, что теперь надо было не тосковать, не страдать пассивно, одними рассуждениями о том, что вопросы неразрешимы, а непременно что-нибудь сделать, и сейчас же, и поскорее. Во что бы то ни стало надо решиться, хоть на что-нибудь, или...

“Или отказаться от жизни совсем! — вскричал он вдруг в исступлении, — послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе все, отказавшись от всякого права действовать, жить и любить!”

<…>

Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется», и уже ждал ее; да и мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в том, что месяц назад, и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь... теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он вдруг сам сознал это... Ему стукнуло в голову, и потемнело в глазах (Достоевский: 5; 46–47).

Весь спектр внутренних переживаний Раскольникова, едва ли осознаваемый им самим, выстраивается таким образом, что вслед за фаустовскими вопросами и тоской следует, как и в случае с Фаустом Гете, мысль о самоубийстве («Или отказаться от жизни совсем!»). Страшная эта мысль оказывается родственной другой «вчерашней» мысли-меч-

30