Генезис русского классического романа («Божественная Комедия» Данте и «Фауст» Гете как истоки жанра). Часть II. Учебное пособие

ина земле величайшую радость хочет он»1. А русский Фауст Достоевского уступает немецкому в этом порыве. Он, по мысли А.В. Луначарского, потому и много мельче, и ничтожнее своего предшественника. Тот умел «и жизнь, и свободу завоевывать ежедневно», его пример учит

исовременного человека «в тяжелой борьбе за свое существование» вырабатывать в себе самом «творца и борца»2. А «российская фаустовщина» с ее «теодицеей» и личным вопросом — всего лишь знак умаления фаустовской идеи на отечественной почве. Такая ситуация только мешает реализации живой и насущной, по мнению автора статьи, социальной идеи, которая звучит у Гете, ведь «социальное творчество есть инстинкт, который на высших стадиях является сознательным оправданием личной жизни, ее смыслом и прелестью», «социальное твор-

чество» есть не что иное как «жажда власти над природой, жажда все расширяющейся жизни»3.

Врешении проблемы Ивана Карамазова как фаустовского типа А.В. Луначарский более чем скептичен в том смысле, что он считает современных русских Фаустов, к которым относит и героя Достоевского, не столько наследниками немецкого предшественника, сколько неудачными последователями ключевой идеи, которую несет собой этот образ у Гете. Русским Фаустам, «русским моралистам», по мысли критика, многому можно было бы «поучиться» у «немецких аморалистов». Фи- лософско-метафизическаяосноваобразовИванаКарамазоваиФауста, как уже отмечалось, также мало интересовала А.В. Луначарского, с чем, конечно, нельзя согласиться.

Однако он был решительно прав в том, что обвинил С.Н. Булгакова в невнимании к любовной теме, звучащей в произведениях Гете и Достоевского. Так, историю Фауста и Маргариты он ни в коей мере не считал «излишней интрижкой», хотя и трактовал однобоко: видел в ней

исключительно «божественное изображение сладких, скоропреходящих иллюзий любви, ее жестоких, грубых, ужасных разочарований»4. Но тем не менее значимость любовной линии А.В. Луначарский справедливо признавал.

Полемика вокруг Ивана Карамазова как философского типа и русского Фауста между С.Н. Булгаковым и А.В. Луначарским весьма по-

казательна не только как свидетельство столкновения идей начала

1 Там же. – С. 794.

2 Там же. – С. 787.

3 Там же. – С. 788.

4 Там же. – С. 794–795.

11

ХХ века, то есть как историко-философская проблема, но и как точка отсчета основного ракурса рассмотрения вопроса о Достоевском и Гете в отечественной науке. Не случайно именно с образом Ивана Карамазова связано изучение фаустовского и фаустианского начала у Достоевского в значительном количестве работ, посвященных этой теме. Во всяком случае, герой последнего романа писателя открывает собой проблему русского Фауста у Достоевского. Сама метафора «русский Фауст» закрепилась за образом Ивана Карамазова, а затем и за другими героями писателя именно в начале ХХ века.

Впервые применительно к Карамазову ею воспользовался еще в 1892 году Томаш Масарик, профессор Пражского университета и знаток русской культуры, когда опубликовал свои этюды о творчестве Достоевского1. Отметив, что Достоевский продолжает в «Братьях Карамазовых» «то, что обрабатывали Гете в “Фаусте”, Байрон в “Манфреде”, Мицкевич в “Дзядах”», Т. Масарик оценил «русского Фауста Ивана» как героя «самобытного и не похожего на других»2.

В качестве заглавия своей работы о Достоевском взял метафору «русский Фауст» и Н. Мишеев3. Основной акцент в его объемном труде сделан не столько на философской стороне героя Достоевского, сколько на самом факте отражения в нем «духовной физиономии» русского народа. Дело в том, что «под Фаустом» сам Н. Мишеев понимал «синтетическую личность того или иного народа», а имя героя Гете использовал скорее как «имя нарицательное»4. Налицо, несомненно, предельно широкое понимание типа. Не случайно Фаустами у Достоевского оказывались практически все центральные персонажи и типы, созданные русским писателем. По классификации Н. Мишеева, это и «подпольно-забитый человек», и герои-«умственники», к которым ученый отнес Раскольникова, Ставрогина, Версилова, Ивана Карамазова, и «мученики сердца своего», такие как князь Мышкин, например. К русским Фаустам принадлежит,

1 Masaryk T. G. Spisy Fedora Michajloviče Dostojevského // Čas. – 1892. Č. 2. S. 18—24; Masaryk T. G. Studie o F. M. Dostojevském (s rukopisnými poznámkami) / Uspořádal J. Horák. Praha, 1932. S. 13—30. Это была рецензия на первый том издания: Spisy F. M. Dostojevského. Praha, 1891—1922. Sv. 1—18. В этот том вошел перевод «Записок из Мертвого дома».

2 Масарик Т.Г. Сочинения Федора Михайловича Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 18. – СПб.: Наука, 2007. – С. 213.

3 Мишеев Н. Русский Фауст. Опыт сравнительного выяснения основного художественного типа в произведениях Достоевского. – Варшава: Типография Варшав-

ского Учебного округа, 1906. – 146 с. 4 Там же. – С. 5.

12

по Н. Мишееву, и старец Зосима, мечтающий о «Царстве Божием на земле». Такой русский Фауст, в противоположность немецкому, как пишет ученый, «всегда “проникнут Христом”, то есть не только одними евангельскими началами, как известным эпическим учением, но именно личностью Самого Христа». Но, отметим здесь же, в таком расширительном толковании русского Фауста у Достоевского есть и немало справедливого, обусловленного в том числе глубинными связями романов писателя с книгой Гете, о чем речь у нас пойдет в следующих лециях.

Достоевский, полагает автор исследования, сложил целую «поэму» о русском Фаусте, вершиной которой и являются образы старца Зосимы и Алеши Карамазова, а в основе этой поэмы лежит «идея уподобления Христу». Именно она дает возможность современному Фаусту «найти успокоениев “своих идеях”», когда он, «перенесши муки отрицания, отчаяния, сознавая свою слабость, припал, рыдая, к земле», проникнулся «смыслом земли» и понял, что такое есть «гармония духа». Именно эта идея отличает русского Фауста от Фауста немецкого с его «узостью и ограниченностью чисто сердечной жизни», с его «эгоистичностью» и «излишним рационализмом», которые «низводят Бога к “понятию”, находящемуся в полном распоряжении того, кто его выдумал».

“Прекрасно ты, мгновенье!..” — сказал немецкий Фауст минуте, очень скудной по содержанию, сказал и умер…

“Прекрасна ты, жизнь!..”— сказал Алеша— “русский Фауст”,— и… встал, полный невыразимой любви даже к “маленькой козявке”, полный желания по-

мочь всему, простить все, забывая самого себя… Встал и “предал себя миру”1.

Н. Мишеев, несомненно, довольно расширительно понимал русского Фауста. «Синтетическая личность народа» действительно слагалась из разных образов-величин, из разных граней одного лика русского человека. И здесь ученый во многом прав. Только вот почему именно Фауст стал архетипом «синтетической личности» русского народа в творчестве русского писателя? Почему не Гамлет, не Дон Кихот? Задавая себе этот вопрос во введении к своему труду, Н. Мишеев тем не менее ясного ответа на него не предложил, причисляя, в свою очередь, героя Сервантеса также к Фаустам. Фауст для него оказывается типом универсальным, вмещающим сущностные черты всего человечества. С этим, кстати, сложно спорить — Фауст действительно есть своего рода квинтэссенция современного человека. Поэтому все люди Новой культуры и Нового времени так или иначе несут в себе черты Фауста.

1 Там же. – С. 143, 136, 144.

13

Однако если говорить о героях Достоевского, то их генетическое родство с Фаустом выходит за рамки исключительно характерологических и психологических свойств. Здесь важным является сам путь Фауста, тот «сюжет» его жизни, который связан с внутренним стремлением к Абсолюту, с «поступательным движением по ступеням» (Шеллинг), с поиском истины через «исканье смутное» и дьявольское искушение. В конечном итоге именно он, этот «сюжет», определяет структуру, общую архитектонику романных текстов Достоевского.

Критика начала ХХ века справедливо сосредотачиваясь на герое и типе его личности и соизмеряя ее с Фаустом Гете, вопросов художественной структуры и поэтики тем не менее практически не касалась. Показательным здесь можно считать высказывание С.Н. Булгакова, сделанное им в ходе сравнения образов Ивана Карамазова и Фауста Гете. Будучи совершенно уверенным в правомерности соотнесения этих образов, критик тем не менее спешит оговориться, что предложенное им «сопоставление не касается <…> формы обоих произведений, которая несравнима, а их идейного содержания». Само это утверждение, конечно, неприемлемо для современного ученого, потому как форма и содержание — сущности неразделимые, и если есть основания находить аналогии и параллели в одном, то нет никаких оснований не видеть их в другом.

ОднаковизвестнойработеВяч.Иванова«Достоевскийироман-тра- гедия» и «экскурсе» «Основной миф в романе “Бесы”» (1914) намечена важная линия сопоставления художественных смыслоформ романов Достоевского, прежде всего «Бесов», и «Фауста» Гете. Критик возводит романы Достоевского до «большого, гомеровского или дантовского, искусства», «до высот мирового, вселенского эпоса и пророчественного самоопределения народной души», в то время как сам писатель, подчеркивает Вяч. Иванов, скромно относил их к «беллетристике», то есть «среднему искусству»1. Это общее и в высшей степени верное положение далее подкрепляется анализом художественной структуры «Бесов».

Критик определяет «основной миф» «Бесов» через «символический состав мифа» «Фауста» Гете.

Задумав основать роман на символике соотношений между Душою Земли, человеческим я, дерзающим и зачинательным, и силами Зла, Достоевский естественно должен был оглянуться на уже данное во всемирной поэзии изо-

1 Иванов Вяч. Достоевский и роман-трагедия. – URL: http://www.vehi.net/ dostoevsky/ivanov.html (дата обращения: 12.01.09). Далее ссылки на статью Вяч.

Иванова не приводятся.

14

бражение того же по символическому составу мифа — в “Фаусте” Гете. Хромоножка заняла место Гретхен, которая, по разоблачениям второй части трагедии, тожественна и с Еленою, и с Матерью-Землей; Николай Ставрогин — отрицательный русский Фауст, — отрицательный потому, что в нем угасла любовь

ис нею угасло то неустанное стремление, которое спасает Фауста; роль Мефистофеля играет Петр Верховенский, во все важные мгновения возникающий за Ставрогиным с ужимками своего прототипа. Отношение между Гретхен

иMater Gloriosa — то же, что отношение между Хромоножкою и Богоматерью. Ужас Хромоножки при появлении Ставрогина в ее комнате предначертан в сцене безумия Маргариты в тюрьме. Ее грезы о ребенке почти те же, что бредовые воспоминания гетевской Гретхен...

Мне не надобен нов-высок терем, Я останусь в этой келейке; Уж я стану жить, спасатися, За тебя Богу молитися.

Эта песня Хромоножки — песня русской Души, таинственный символ ее сокровенного келейничества. Она молится о возлюбленном, чтобы он пребыл верен — не столько ей самой, сколько своему богоносному назначению,

итерпеливо ждет его, тоскуя и спасаясь — ради его спасения. У Гете Гретхен песнею о старом короле, когда-то славном на крайнем Западе, в ultima Thule,

ио его кубке, также обращает к отсутствующему возлюбленному чаровательное напоминание о верности.

Позднее в своих работах о «присутствии» «Фауста» в творчестве Достоевского один из самых ярких исследователей этой темы А.Л. Бем осторожно высказал довольно смелые идеи о близости общей структуры текстов русского писателя и Гете. Так, ученый признавал, что «общая концепция романа “Братья Карамазовы” мыслилась Достоевским с оглядкой в сторону гетевского “Фауста”», однако все же не спешил соглашаться с мыслью о целесообразности «сближения двух замыслов по их грандиозности и глубине охвата религиозно-философских проблем». Он предлагал идти более надежным и, на самом деле, действительно верным путем «сопоставления деталей обоих произведений», что исключительно важно для понимания и количества перекличек и пересечений, и их качества. Но вот характер сближений этих деталей, мотивов, образов и сюжетных линий свидетельствовал о более глубоком — глубинном родстве текстов Гете и Достоевского, что позволило ученому в итоге прийти к следующему выводу: сближения эти проясняют «идею» и «художественную структуру двух величайших романов

15

Достоевского — его “Бесов” и “Братьев Карамазовых”»1. Едва ли подобное суждение не применимо и к другим романным текстам русского писателя, в том числе к «Преступлению и наказанию», открывающему «пятикнижие».

Всвоих работах о Достоевском и Гете, увидевших свет в 1930-егоды

вПраге2, А.Л. Бем занимает позицию активного пропагандиста изучения этого вопроса. В то время в советской России среди достоевистов и компаративистов он не вызывал особого энтузиазма. Показательным

вданном случае можно считать труд В.М. Жирмунского, где о Досто-

евском в контексте рассматриваемой ученым проблемы «Гете и русская литература»3 говорится предельно скупо. Упоминается отсылка ко второй части «Фауста» в «Бесах», когда речь заходит о лирико-драматиче- ской поэме Степана Трофимофича Верховенского, резко критикуется с позиций материализма и позитивизма мистически окрашенная, по мнению В.М. Жирмунского, статья С.Н. Булгакова «Иван Карамазов

как философский тип», а также в полемическом контексте указываются работы А.Л. Бема об отражениях «Фауста» у Пушкина и Достоевского4. Работа В.М. Жирмунского до сих пор остается одной из лучших отечественных книг, посвященных столь сложной теме восприятия Гете

врусской литературе и культуре XIX века, и в целом является основательным, фундаментальным трудом, однако, повторимся, Достоевскому в нем место не нашлось. Справедливости ради стоит отметить, что и европейские историки литературы не склонны были в те годы серьезно относится к проблеме влияния Гете на Достоевского. Так, Ф. Штрих,

немецкий исследователь творчества Гете, полагал, что «Гете заботил Достоевского мало»5. Об этом он писал в конце 1920-х годов.

1 Бем А.Л. «Фауст» в творчестве Достоевского // Бем А.Л. Исследования. Письма о литературе. – М.: Языки славянской культуры, 2001. – С. 228, 244. Курсив мой. – И.Б.

2 Записки научно-исследовательского объединения. Т. 5. – Прага: Русский свободный университет, 1937. S. 1–33.

3 Книга В.М. Жирмунского выросла из статьи, написанной к столетней годовщине смерти Гете (1932). Затем она была значительно расширена в течение последующих нескольких лет, в 1930-е годы. Таким образом, А.Л. Бем и В.М. Жирмунский разрабатывали тему «Гете и русская литература» практически параллельно.

4 Жирмунский В.М. Гете в русской литературе. – Л.: Наука, 1982. – С.126, 446,

501.

5 Цит.по:ПотаповаГ.Сценаиз«Фауста»вроманеДостоевского«Подросток»// Analysieren als Deuten Wolf Schmid zum 60. Geburtstag. /Herausgegeben von Lazar Fleishman, Christine Gölz und Aage A. Hansen-Löve. – Hamburg: Hamburg University Press, 2004. – S. 461.

16

Это тем более удивительно, что в Европе к 1930-м годам уже давно утвердилась мысль о противоречивой соотнесенности русской и европейской культур благодаря работам О. Шпенглера «Закат Европы» (1918, 1922, русский перевод 1 тома — 1923), Г. Гессе «Братья Карамазовы, или Закат Европы» (1921), в которых особое внимание уделялось вопросу о вытеснении европейской цивилизации, воплощенной

вФаусте (хотя «фаустовское» напрямую не связывалось только с книгой Гете), «русской идеей» (Russentum), выразившейся наиболее ярко

втворчестве Достоевского и Л. Толстого1.

Так,помыслиГ.Гессе,фаустовскомучеловеку,вкоторомсосредоточены ценности европейской цивилизации, на смену приходит «русский человек» с его «азиатским» идеалом и намерением стать «человеком европейским», потому что он завоевывает, благодаря своему обаянию и внутренней тайне, все большие и большие пространства. «Русский человек», как полагает Г. Гессе, наиболее полно и «окончательно представлен миру во всем плодотворном значении» в «Братьях Карамазовых» у Достоевского, однако он «намного старше». Став с недавних пор популярным в Европе, он являет собой тип «опасный, трогательный, безответственный, хотя и с ранимой совестью, мягкий, мечтательный, свирепый, глубоко ребячливый». Все эти черты в той или иной мере проявились у каждого из семьи Карамазовых. Как пишет Г. Гессе, «русский человек — это Карамазов, это Федор Павлович, это Дмитрий, это Иван, это Алеша. Ибо эти четверо, как они ни отличаются друг от друга, накрепко спаяны между собой, вместе образуют они Карамазовых, вместе образуют они русского человека, вместе образуют они грядущего, уже приближающегося человека европейского кризиса»2.

Примечательно, что, по мысли Г. Гессе, Иван Карамазов, фаустовского склада человек, т.е. человек «цивилизованный», по мере развития

1 См.: Тиме Г.А. Два лика «русской идеи» (Достоевский и Л. Толстой в «Закате Европы» О. Шпенглера // Достоевский. Исследования и материалы. Т. 16. – СПб.: Наука. – С. 228–302. Отчасти в эту дискуссию был включен и Т. Манн своим интересом к изображению у Достоевского кризиса «фаустовского» начала европейской культуры: см: Фридлендер Г.М. «Доктор Фаустус» Т. Манна и «Бесы» Достоевского // Достоевский материалы и исследования. Т. 14. – СПб.: Наука, 1997. – С. 5;

Дудкин В.В. Т. Манн и Достоевский. – URL: http://www.newruslit.ru/culture/ panchenko/v.v.-dudkin.-literaturnye-predvestniki-besov-dostoevskogo/view?searchterm (дата обращения: 15.03.11).

2 Гессе Г. Братья Карамазовы, или Закат Европы. – URL: http://www.hesse.ru/ books/articles/print.php?ar=41 (дата обращения: 01.12.09). Далее ссылки на работу Г. Гессе не приводятся.

17

действия «делается Карамазовым, из европейца — русским, из оформленного исторического типа — бесформенным материалом будущего!» Происходит «соскальзывание Ивана с первоначального пьедестала выдержанности, разума, трезвости и научности, это постепенное, напряженное, отчаянное падение как раз того из Карамазовых, кто производит наиболее благопристойное впечатление, в истерию, в русскую стихию, в карамазовщину!»

Итак, русский человек (который давно распространился и у нас, в Германии) не сводим ни к истерику, ни к пьянице или преступнику, ни к поэту или святому; в нем все это помещается вместе, в совокупности всех этих свойств. Русский человек, Карамазов, — это одновременно и убийца, и судия, буян и нежнейшая душа, законченный эгоист и герой совершеннейшего самопожертвования. К нему не применима европейская, то есть твердая морально-этиче- ская, догматическая, точка зрения. В этом человеке внешнее и внутреннее, добро и зло, Бог и сатана неразрывно слиты.

Оттого-то в душе этих Карамазовых копится страстная жажда высшего символа — Бога, который одновременно был бы и чертом. Таким символом и является русский человек Достоевского. Бог, который одновременно и дьявол,— это ведь древний демиург. Он был изначально; он, единственный, находится по ту сторону всех противоречий, он не знает ни дня, ни ночи, ни добра, ни зла. Он— ничто, и он — все. Мы не можем познать его, ибо мы познаем что-либо только в противоречиях, мы — индивидуумы, привязанные ко дню и ночи, к теплу и холоду, нам нужен бог и дьявол. За гранью противоположностей, в ничто и во всем живет один лишь демиург, бог вселенной, не ведающий добра и зла.

<…> Мы уяснили себе существо русского человека. Это человек, который рвется прочь от противоположностей, от определенных свойств, от морали, это человек, который1 намерен раствориться, вернувшись вспять, в principium individuationis . Этот человек ничего не любит и любит все, он ничего не боится и боится всего, он ничего не делает и делает все. Этот человек — снова праматериал, неоформленный материал душевной плазмы. В таком виде он не может жить, он может лишь гибнуть, падать метеоритом.

<…> Эти люди отличаются от других, прежних людей порядка, расчета, ясной положительности (европейский фаустовский тип. — И.Б.), в сущности, лишь тем, что они столько же живут внутри себя, сколько вовне, тем, что у них вечные проблемы с собственной душой. Карамазовы способны на любое преступление, но совершают они преступление лишь в виде исключения, ибо им по большей части достаточно совершить преступление в мыслях, во сне, в игре с возможностями. В этом их тайна. Поищем же ей формулу.

Любое формирование человека, любая культура, любая цивилизация, любой порядок основываются на соглашении относительно разрешенного и за-

1 Принцип индивидуации (лат.).

18

прещенного. Человек, находящийся на пути от животного к далекому человеческому будущему, постоянно должен многое, бесконечно многое в себе подавлять, скрывать, отрицать, чтобы быть человеком порядочным, способным к человеческому общежитию. Человек заполнен Животным, заполнен древним прамиром, заполнен чудовищными, вряд ли укротимыми инстинктами позвериному жестокого эгоизма. Все эти опасные инстинкты у нас в наличии, всегда в наличии, однако культура, соглашение, цивилизация их скрыли; их не показывают, с детства учась прятать и подавлять эти инстинкты. Но каждый из этих инстинктов время от времени прорывается наружу. Каждый из них продолжает жить, ни один не искоренен до конца, ни один не облагорожен и не преобразован надолго, навечно. И ведь каждый из этих инстинктов сам по себе не так уж и плох, не хуже любых других, вот только у всякой эпохи и всякой культуры существуют инстинкты, которых опасаются и которые преследуют больше других. И вот когда эти инстинкты снова просыпаются, как необузданные, лишь поверхностно и с трудом укрощенные стихии, когда звери снова рычат, а рабы, которых долгое время подавляли и стегали бичами, восстают с воплями древней ярости, вот тогда появляются Карамазовы. Когда устает и начинает шататься культура, эта попытка одомашнить человека, тогда все более и более распространяется тип людей странных, истерических, с необычными отклонениями — подобных юношам в переходном возрасте или беременным женщинам. И в душах поднимаются порывы, которым нет имени, которые — исходя из понятий старой культуры и морали — следует признать дурными, которые, однако, способны говорить таким сильным, таким естественным, таким невинным голосом, что всякое добро и зло становятся сомнительными, а всякий закон — зыблемым.

Такими людьми и являются братья Карамазовы.

Мы специально привели такой значительный фрагмент из работы Г. Гессе, чтобы показать, с одной стороны, всю условность противопоставления немецкими мыслителями фаустовского человека, созданного европейской цивилизацией, и «русского человека» Достоевского, который якобы отошел от фаустовских начал порядка, логики, разума, а с другой — отметить размах, многогранность и актуальность обсуждаемой темы в то время. В эту дискуссию о столкновении и смене культур и цивилизаций включились в 1920-е годы и русские философы — Н.А. Бердяев, Ф.А. Степун, С.Л. Франк, написавшие статьи для сборника «Освальд Шпенглер и закат Европы» (М., 1922), а также Е.М. Брауде, Б.П. Вышеславцев, выступившие с отдельными работами и др.1 Однако нельзя сказать о том, чтобы эта дискуссия стимулировала отечествен-

1 См. подробнее: Тиме Г.А. Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ – ХХ веков. — СПб.: Нестор-История, 2011. – С. 246–267.

19

ных историков литературы к активному разговору о фаустианской теме

уДостоевского.

Ивсе же что касается литературоведческой парадигмы, проблема «Достоевский и “Фауст” Гете» так или иначе возникала (просто не могла не возникать!) в работах отечественных ученых в разные годы, привлекала и западных специалистов. Обойти вниманием явные отсылки к Гете было нельзя, изучая «Бесов» или же «Братьев Карамазовых». Так, В.Е. Ветловская в работе «Поэтика романа “Братья Карамазовы”» (1977) обращает внимание на слова Ивана о старце Зосиме, которого он называет «Pater Seraphicus». Ассоциации с аналогичным именованием «серафический, ангелоподобный отец» из гетевского «Фауста», казалось бы, очевидны. Однако уже в этой работе исследовательница обращает внимание и на Франциска Ассизского, которого также именовали

Pater Seraphicus, а в более позднем своем труде она эти идеи разовьет, настаивая на случайном пересечении с книгой Гете1. «Тема русского фаустианства» (1984) становится предметом пристального изучения

в кандидатской диссертации Н.Д. Старосельской, проблеме «Русского Фауста» в целом посвящена ее же статья, увидевшая свет в 1983 году2. В монографии о «Системе жанров Достоевского» (1985) В.Н. Захаров

обращает внимание на фаустианские мотивы в «Двойнике», ранней повести писателя3. Однако, как видим, речь идет о работах, написанных в основном в 1970–1980-е годы4.

Последующие десятилетия стали весьма плодотворными в этом отношении. Из многочисленных исследований, посвященных сопо- ставлению Достоевского и Гете, хотелось бы назвать самые значимые,

1 Ветловская В.Е. Pater Seraphicus // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 5. – Л.: Наука, 1983. – С. 163–178. Монография «Поэтика романа “Братья Карамазовы”» и указанная статья переизданы: Ветловская В.Е Роман Ф.М. достоевского «Братья Карамазовы». – СПб.: Изд-во «Пушкинский Дом», 2007. – С. 9–236; С. 336–360.

2 Старосельская Н.Д. Русский Фауст // Вопросы философии. – 1983. – № 9. – С. 92–101.

3 Захаров В.Н. Система жанров Достоевского: Типология и поэтика. – Л.: Издво Ленинградского ун-та, 1985. – С.78–80.

4 В западном литературоведении в эти годы также выходили интересные работы на тему «Гете и Достоевский». Так, например, мировоззренческие параллели творчества Гете и Достоевского рассматривались в специальном труде I. Kostovski: KostovskiI.DostoevskyandGoethe,TwoDevils–TwoGeniuses:AStudyoftheDemonic in Their Works. – New York: Revisionist Press, 1974. – 131 p. Отдельна глава данной проблеме была посвящена в книге: Von Gronica A. The Russian image of Goethe: Vol. II. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1985. – P. 110–141; и др.

20