Генезис русского классического романа («Божественная Комедия» Данте и «Фауст» Гете как истоки жанра). Часть II. Учебное пособие

фимиам и тихо восходил вверх, а сверху в куполе, в узенькое окошечко, так

ильются на нас в церковь Божьи лучи, и, восходя к ним волнами, как бы таял в них фимиам. Смотрел я умиленно и в первый раз от роду принял я тогда в душу первое семя слова Божия осмысленно. Вышел на средину храма отрок с большою книгой, такою большою, что, показалось мне тогда, с трудом даже

инес ее, и возложил на налой, отверз и начал читать, и вдруг я тогда в первый раз нечто понял, в первый раз в жизни понял, что во храме Божием читают. Был муж в земле Уц, правдивый и благочестивый, и было у него столько-то богатства, столько-то верблюдов, столько овец и ослов, и дети его веселились,

илюбил он их очень, и молил за них Бога: может, согрешили они, веселясь. И вот восходит к Богу диавол вместе с сынами Божьими и говорит Господу, что прошел по всей земле и под землею. «А видел ли раба моего Иова?» — спрашивает его Бог. И похвалился Бог диаволу, указав на великого святого раба своего. И усмехнулся диавол на слова Божии: «Предай его мне и увидишь, что возропщет раб твой и проклянет твое имя». И предал Бог своего праведника, столь им любимого, диаволу, и поразил диавол детей его, и скот его, и разметал богатство его, всё вдруг, как Божиим громом, и разодрал Иов одежды свои,

ибросился на землю, и возопил: «Наг вышел из чрева матери, наг и возвращусь в землю, Бог дал, Бог и взял. Буди имя Господне благословенно отныне

идо века!» Отцы и учители, пощадите теперешние слезы мои — ибо все младенчество мое как бы вновь восстает предо мною, и дышу теперь, как дышал тогда детскою восьмилетнею грудкой моею, и чувствую, как тогда, удивление,

исмятение, и радость. И верблюды-то так тогда мое воображение заняли, и сатана, который так с Богом говорит, и Бог, отдавший раба своего на погибель,

ираб его, восклицающий: «Буди имя твое благословенно, несмотря на то, что казнишь меня», — а затем тихое и сладостное пение во храме: «Да исправится молитва моя», и снова фимиам от кадила священника и коленопреклоненная молитва! С тех пор — даже вчера еще взял ее — и не могу читать эту пресвятую повесть без слез. А и сколько тут великого, тайного, невообразимого! Слышал я потом слова насмешников и хулителей, слова гордые: как это мог Господь отдать любимого из святых своих на потеху диаволу, отнять от него детей, поразить его самого болезнью и язвами так, что черепком счищал с себя гной своих ран, и для чего: чтобы только похвалиться пред сатаной: «Вот что, дескать, может вытерпеть святой мой ради меня!» Но в том и великое, что тут тайна, — что мимоидущий лик земной и вечная истина соприкоснулись тут вместе. Пред правдой земною совершается действие вечной правды. Тут творец, как и в первые дни творения, завершая каждый день похвалою: «Хорошо то, что я сотворил», — смотрит на Иова и вновь хвалится созданием своим. А Иов, хваля Господа, служит не только ему, но послужит и всему созданию его в роды и роды и во веки веков, ибо к тому и предназначен был. Господи, что это за книга и какие уроки! Что за книга это священное писание, какое чудо и какая сила, данные с нею человеку! Точно изваяние мира и человека

51

и характеров человеческих, и названо всё и указано на веки веков. И сколько тайн разрешенных и откровенных: восстановляет Бог снова Иова, дает ему вновь богатство, проходят опять многие годы, и вот у него уже новые дети, другие, и любит он их — Господи: «Да как мог бы он, казалось, возлюбить этих новых, когда тех прежних нет, когда тех лишился? Вспоминая тех, разве можно быть счастливым в полноте, как прежде, с новыми, как бы новые ни были ему милы?» Но можно, можно: старое горе великою тайной жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость; вместо юной кипучей крови наступает кроткая ясная старость: благословляю восход солнца ежедневный, и сердце мое по-прежнему поет ему, но уже более люблю закат его, длинные косые лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной жизни — а надо всем-то правда Божия, умиляющая, примиряющая, всепрощающая! Кончается жизнь моя, знаю и слышу это, но чувствую на каждый оставшийся день мой, как жизнь моя земная соприкасается уже с новою, бесконечною, неведомою, но близко грядущею жизнью, от предчувствия которой трепещет восторгом душа моя, сияет ум и радостно плачет сердце... (Достоевский: 9; 326–328).

Личные воспоминания, доверенные Достоевским своему герою, старцу Зосиме, как видим, исполнены не только первым детским восторгом, но связаны и с последующими глубокими и пронзительными размышлениями писателя о великой тайне жизни, о неразрешимом противоречии между сотворенной Богом гармонией и несовершенством мира человеческого, которые в этой ветхозаветной Книге благодатно разрешаются.

В Книге Иова, по словам ученых, обращавшихся к изучению ее «присутствия» в творчестве Достоевского1, писателя немало привлека-

1 Литература обширна, начиная от первых свидетельств и замечаний на эту тему, высказанных В.В. Розановым и С.Н. Булгаковым, до трудов современных ученых. Укажем лишь некоторые работы: Балашов Н.В. Иов «с подлейшими примечаниями»: что же читал Достоевский // Достоевский и мировая культура. Альманах. № 6. СПб.: Акрополь, 1996. С. 82–86; Ермилова Г.Г. Иов // Достоевский: Эстетика и поэтика: Словарь-справочник / Сост. Г.К. Щенников, А.А. Алексеев; научн. ред. Г.К. Щенников; ЧелГУ. – Челябинск: Металл, 1997 – С. 90; Ефимова Н. Мотив библейского Иова в «Братьях Карамазовых» // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 11. СПб.: Наука, – С. 122–131; Ионина М. А. Книга Иова в романах Ф. М. Достоевского «Подросток» и «Братья Карамазовы» // Достоевский и время: Сб. статей. – Томск, 2004. C. 48–62; Ионина М.А. Книга Иова в романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы»: идейно-художественная кульминация // Вестник Томского гос. ун-та. – Томск: Изд-во ТГУ, 2006. – № 85. – С. 55–67; Казаков А.А. тема страдания невинных в романе «Братья Карамазовы» (сюжет Иова и сюжет Христа) // Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы: современное состояние изучения. – М.: Наука, 2007 – С. 180–186; Касаткина Т.А. Книга Иова как эталон

52

ла как сама ситуация страдания невинных, так и собственно взаимоотношения Бога и человека. Как справедливо замечает Г.Б. Пономарева, «Иов по великодушию принимает посланные лишения и страдания: “Бог дал, Бог и взял”, но, будучи с Богом, он все же оказывается в оппозиции к Нему»1. Подобная «оппозиция» отличает практически всех центральных героев Достоевского, которые не принимают несправедливого мироустройства. В данном случае своего рода обобщающим все иные позиции служит высказывание Ивана Карамазова, адресованное брату Алеше: «Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять» (Достоевский: 9; 265).

Итак, для Достоевского в Книге Иова важен был «“состязательный” момент с Богом»2, который перешел в большинство его произведений. Основной аргумент Иова — несправедливость несчастий одних и процветания других, страдание невинных и безнаказанность виновных — волнует и горячих сердцем героев писателя.

Однако Достоевского с неменьшей силой привлекала и та ключевая идея Книги, которая в высшем своем проявлении состояла в оправдании Бога, в теодицее. Ведь Иов бунтует против Господа, не исключая его из своего сердца, не порывая с ним связи. Он восстает и «заводит судебное дело» с Богом (Кн. Иова: гл.13, ст. 18) не для того, чтобы отрицать его, но доказать себе и миру, что Бог есть, потому что услышал раба своего. Исключительно важным для понимания бунта, как бедного Иова, так и героев Достоевского, оказывается то, что бунт этот является частью Божьего промысла о своем чаде. Иов восстает, потому что так в конечном итоге угодно Создателю, им задумано и устроено, пото-

при прочтении «Братьев Карамазовых» // Достоевский и мировая культура. Альманах. № 16– СПб.: Серебряный век, 2001. – С. 205–214; Левина Л.А. «Новый Иов» в творчестве Достоевского и в русской культуре ХХ века // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 11. СПб.: Наука, – С. 204–220; Ляху В. «Книга Иова» как прецедентный текст «Братьев Карамазовых» // Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы»: современное состояние изучения. – М.: Наука, 2007 – С. 379–395; Недзвецкий В.А. Мистериальное начало в романе Ф.М. Достоевского // Достоевский и мировая культура. Альманах. № 9. – М.: Классика плюс, 1997. – С. 46–56; Пономарева Г.Б. «Книга Иова», книга детства Достоевского, в его творческих отражениях // Ф.М. Достоевский в диалоге культур. Материалы международной научной конференции 25–29 августа 2009 г. – Коломна: КГПИ, 2009. – С.112–118; и др.

1 Пономарева Г.Б. «Книга Иова», книга детства Достоевского, в его творческих отражениях // Ф.М. Достоевский в диалоге культур. Материалы международной научной конференции 25–29 августа 2009 г. – Коломна: КГПИ, 2009. – С.112.

2 Там же. – С. 113.

53

му что протест его промыслителен, нужен, он «восстановит» человека

вконце концов — укрепит в Боге! В этом итоге и заключается дорогая Достоевскому мысль о теодицее.

Достоевский часто во время работы над своими произведениями, особенно последними романами «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы», обращается к Книге Иова. Однако исследователи справедливо указывают на генетическую связь и других его текстов с этим ветхозаветным источником. В научной литературе упоминается в этом ключе прежде всего роман «Преступление и наказание», а также произведения, «пятикнижию» предшествующие, в том числе «Бедные люди» и «Записки из Мертвого дома». Действительно, стоит отметить несомненный факт огромного воздействия Книги Иова на духовное и творческое сознание Достоевского, а также признать, что писатель, вполне вероятно, находил в этом сакральном тексте структурную основу для художественного воплощения в своих романах столь дорогой для него идеи теодицеи.

Речь идет в данном случае не столько о ситуации спора между Богом и дьяволом и восстании Иова, сколько о реализации промыслительного характера этого спора. Дело в том, что предшествующий бунту Иова диалог между Богом и дьяволом в ветхозаветном тексте оказывался своего рода «метафизическим» зачином, собственно действием, которое предстояло и как бы надстояло всем тем событиям, что разворачивались позже в действительности. Подобное читатель наблюдает и в романе Достоевского, в основе своем полифоническом, но в то же

время не чуждом того высшего монологизма, которым утверждается существование Божие1. Его герои, как и ветхозаветный Иов, свободны

всвоем волеизъявлении. Но что бы они не делали и что бы не говорили, как бы не восставали против Божьего миропорядка, они делают и говорят ради того, чтобы в конечном счете утвердиться в Боге, пусть это утверждение даже и происходит не в реализующихся событиях романного сюжета, а переходит в план сюжета «возможного» — либо в будущем, либо в идеальном нереализованном настоящем. Соответственно вместе с героем утвердиться в теодицее должен и читатель.

1 Справедливостирадистоитотметить,чтовлитературеоДостоевскомвысказывалась мысль о полифонической природе ветхозаветной Книги Иова, которая была, однако, уравновешена «последним, завершающим, итоговым словом» автора. И авторский голос при этом был совершенно «толерантен» к свободе других голосов: Ляху В. «Книга Иова» как прецедентный текст «Братьев Карамазовых» // Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы»: современное состояние изучения. – М.: Наука, 2007 – С. 393.

54

Итак, авторский голос в романах Достоевского определяется идеей теодицеи, и она так или иначе довлеет всему, всем иным голосам, чья свобода в то же время нисколько не ущемляется. Монологизм романа Достоевского в данном случае соотносится с попечительной мыслью Бога о чадах своих, которой исполнен текст Книги Иова. Это открытие сакральной ветхозаветной Книги было усвоено Достоевским-писателем и воплощено в художественную ткань его романа. При этом сам доминирующий голос и «метафизический» сюжет спора Бога и дьявола в тексте Достоевского формально не актуализирован, но неизменно оживотворяется благодаря его соотнесенности с Книгой Иова, однако не только с ней.

Нет сомнения в том, что русский писатель учитывал европейскую традицию и европейский опыт обращения к этой священной Книге,

втом числе осуществленный в свое время Гете в «Фаусте». Известно, что важнейшая сцена под названием «Пролог на небесах», которая определяла основную идею книги Гете и которая, по словам Н.А. Холодковского, позволила «Фаусту» из отрывков и набросков «перейти

встадию гармонического целого»1, была навеяна немецкому поэту «Книгой Иова». Сам Гете гордился сходством своего сочинения с ветхозаветной историей Иова. «…Если даже пролог моего Фауста имеет сходство с экспозицией Иова, — признавался он в разговоре со сво-

им секретарем И.П. Эккерманом, — то это опять-таки очень хорошо, и меня за это нужно хвалить, а не порицать»2.

Опыт Гете в области художественного освоения Книги Иова был исключительно значим для Достоевского и, вполне возможно, служил своего рода образцом, которому свободно и творчески независимо следовал русский писатель. Во-первых, Гете открыл современного Иова, создал Фауста, чей жизненный путь и мучительные вопросы, восходящие к доводам Иова, были во многом освещены своим временем. Романный герой Достоевского, в свою очередь, это и современный Иов, и новый Фауст, архетипически неразрывно связанный с ними обоими.

Во-вторых,опытГетепохудожественнойадаптациисакральноготек- ста, возможно, был интересен Достоевскому и вот еще в каком плане: «Фауст», как уже неоднократно подчеркивалось нами, будучи сложным синтетическим жанром, органично впитал в себя и начало мистериальное. Для жанра мистерии или литургической драмы было характерно об-

1 Холодковский Н.А. Комментарий к поэме И.В. Гете «Фауст». Изд. 2-е. – М.:

Книжный дом «Либроком», 2010. – С. 61.

2 Эккерман И.П. Разговоры с Гете / пер. с нем. Н. Холодковского. – М.: Захаров,

2003. – С.119.

55

ращение к библейским сюжетам, что, по словам Гете, которые мы приводили выше, и было им осуществлено в «Фаусте». Он также опирался на промыслительный для современного человека, для его «восстановления», спор Бога с дьяволом. Но не только. Сам вольнодумный характер книги, смешение стилей, патетики и буффонады, соединение высокого и низкого — от гармонического строя небесных сфер до неблагопристойностей и грубого натурализма — позволяло художнику добиваться исключительной широты и масштабности действия, а также предполагало большой объем текста, наличие огромного количества персонажей, как трагических и героических, так и комических. Если учитывать в книге Гете это мистериальное начало, то поступки ее главного героя Фауста— героя в древнем и исконном значении этого слова –вполне могут и должны восприниматься как действия мистериальные и осмысляться в свете событий, относящихся к уровню благого Божьего промысла.

УДостоевскогомывстречаемсястойжеситуацией:масштабностью повествования, его особой драматургичностью, обилием персонажей, смешением стилей, трагического и комического (нередко трагическое переходит в комическое, доведено до комизма, сведено к нему). В его романах возможны даже акты святотатства (например, поругание иконы в «Бесах»), резкие сцены жестокости, что позволяло современникам писателя говорить о его «жестоком таланте» (Н. Михайловский). Сюжеты романов Достоевского подчас восходят к библейским событиям: явление мессии-Раскольникова в Петербурге-Иерусалиме, восстание его из гроба-комнаты; приезд князя Мышкина, который напоминает явление Христа в мир и т.д. Но самое главное, романный герой Достоевского, по наблюдениям В.А. Недзвецкого, совершает «деяние мистериальное, чреватое мистерией и на деле ее порождающее». В этом, добавили бы мы от себя, он, герой мистерии, подобен Фаусту. Потому именно жанру мистерии, делает интересный вывод исследователь, «довлеет <…> главная формообразующая тенденция романов Достоевского, как она предстает по крайней мере в знаменитом “пятикнижии” писателя и его развитии от “Преступления и наказания” до “Братьев Карамазовых”». Размышляя о жанре мистерии в связи с романами Достоевского, В.А. Недзвецкий имеет в виду, однако, не столько театрализованную мистерию, какой она сложилась в средние века в Европе, сколько «мистерию в ее изначальном виде интимно-таинственного постижения живого Бога, акта, доступного лишь посвященным или избранным»1.

1 НедзвецкийВ.А.Романизированнаямистерия(«БратьяКарамазовы»)//Недзвецкий В.А. От Пушкина к Чехову. – М.: Изд-во Московского ун-та, 1999. – С. 158, 159.

56

Но мы бы не стали опасаться сопоставления романов Достоевского с литургической мистериальной драмой, ведь не умаляет же грандиозного значения гетевского «Фауста» его соотнесенность с этим жанром. Во всяком случае, чисто практический опыт художественного освоения и воплощения сакральной идеи теодицеи в мистериальной ее реализации Достоевский вполне мог «подсмотреть» у Гете.

Идя в немалой степени именно за Гете, Достоевский сохраняет в своих романах высокую позицию героя, Божьего избранника, несмотря на все его противоречия и падения. Если ветхозаветный Иов и не думал бунтовать до спора Бога с дьяволом, он был доволен жизнью, а потому «непорочен» и «богобоязнен» (как резонно замечает сатана, «разве даром богобоязнен Иов?»: Кн. Иова: гл. 1, ст. 9), а возроптал только тогда, когда лишился всего, то герои Достоевского и Гете уже предстают перед читателями в состоянии внутреннего искания, неуспокоенности, недовольства собой и миром. У Гете такая позиция героя обозначена сразу в «Прологе на небесах». Еще до спора Бога и Мефистофеля Фауст пребывает в сомнении. О нем говорится, что «он не такой, как все» и что он ничем «не может утолить грызущую печаль». И этого, движимого «исканьем смутным» человека Господь разрешает Мефистофелю низвести в самые крайние бездны:

Господь

Ты знаешь Фауста?

Мефистофель

Он доктор?

Господь

Он мой раб.

Мефистофель

Но не такой, как все; он служит по-иному; Ни пить, ни есть не хочет по-земному; Как сумасшедший, он рассудком слаб, Что чувствует и сам среди сомнений; Всегда в свои мечтанья погружен, То с неба лучших звезд желает он,

То на земле — всех высших наслаждений, И в нем ничто — ни близкое, ни даль – Не может утолить грызущую печаль.

57

Господь

Пока еще умом во мраке он блуждает, Но истины лучом он будет озарен; Сажая деревцо, садовник уже знает, Какой цветок и плод с него получит он.

Мефистофель

Бьюсь об заклад: он будет мой! Прошу я только позволенья, – Пойдет немедля он за мной.

Господь

Пока живет он на груди земной, Тебе на то не будет запрещенья:

Блуждает человек, пока в нем есть стремленья.

Мефистофель

Благодарю: не надо мертвых мне! От трупов я держуся в стороне. Нет, дайте мне здорового вполне: Таких я мертвецам предпочитаю, – Как кошка с мышью, с ними я играю.

Господь

Тебе позволено: иди

Изавладей его душою И, если можешь, поведи

Путем превратным за собою, –

Ипосрамлен да будет сатана!

Знай: чистая душа в своем исканье смутном Сознанья истины полна!

(пер. Н. Холодковского)

«Блуждающими», вопрошающими жизнь и «избранными на то, чтобы вековечную всечеловеческую “мысль разрешить”», как справедливо отмечает В.А. Недзвецкий, являются и центральные герои Достоевского, прежде всего Раскольников, Кириллов, Иван Карамазов. «Каждый из них, — утверждает ученый, — не просто принимает или не принимает Бога, а, подчеркнем это, действенно испытывает его: преступлением ли через божеский завет, реализацией ли идеи Человекобога или же неприятием божьего мира и миропорядка в целом. В итоге — своими трагическими судьбами — каждый из

58

них и все вместе по крайней мере объективно постигают и утверждают Бога»1.

Связь и соотнесенность романов Достоевского с «Фаустом» Гете так же очевидна и важна, как и с Книгой Иова. Рискнем утверждать, что без «Фауста», без учета приятия Достоевским опыта своего великого предшественника, невозможно понять и звучание библейского текста Книги Иова в романах писателя. Не случайно, например, пятая книга под названием «Pro и contra», ключевая для романа «Братья Карамазовы», потому как именно она собирает и организует вокруг себя «веер почти автономных сюжетных линий»2, выстроена и в библейском, и в фаустовском ключе.

«Структурно-жанровая общность» пятой книги «Братьев Карамазовых» с Книгой Иова была, на наш взгляд, убедительно раскрыта автором теории мистериального романа Достоевского, профессором В.А. Недзвецким. Адресуя нашего слушателя и читателя к работам ученого на эту тему, приведем лишь некоторые существенные положения, призванные доказать вышеобозначенную общность. Прежде всего, это построение обеих книг, в котором исследователь усматривает общую логику. Есть в пятой книге Достоевского своеобразный, сразу же обозначающий мистический характер действия пролог (главы «Сговор»

и«Смердяков с гитарой»), основная часть (главы III–V), в которой Иван Карамазов, как и Иов, обличает Бога и выслушивает возражения своего брата (в ветхозаветной книге – друзей), и эпилог (главы VI–VII), который, по мысли исследователя, правда, отличается от примиряющего финала Книги Иова.

Эти структурные детали схождений интересны и справедливы, однако центральная часть пятой книги, бунт Ивана Карамазова, выстроенная на первый взгляд в рамках жалоб Иова на несправедливость страданий невинных («Я хотел заговорить о страдании человечества вообще, но лучше уж остановимся на страданиях одних детей» (Достоевский: 9; 267), — скажет он Алеше), затем перерастает в абсолютно фаустовское требование разрешения всех противоречий непременно на земле, сегодня и сейчас. Иван хочет, чтобы справедливое «возмездие» свершилось «не в бесконечности где-нибудь и когда-нибудь, а здесь, уже на земле»,

ичтобы он «его сам увидал»: «Я хочу видеть своими глазами, как лань ляжет подле льва и как зарезанный встанет и обнимется с убившим его.

1 Недзвецкий В.А. Романизированная мистерия («Братья Карамазовы») // Нед-

звецкий В.А. От Пушкина к Чехову. – М.: Изд-во Московского ун-та, 1999. – С. 159.

2Там же. – С. 162.

59

Я хочу быть тут, когда все вдруг узнают, для чего все так было» (Достоевский: 9; 274). Он не готов, как Иов, взять свои слова обратно и признаться, что «говорил о том, чего не разумел, о делах чудных, которых <…> не знал», «отречься и раскаяться в прахе и пепле» (Кн. Иова, гл. 42, ст.3, 6). Причем, как известно, слова эти произнес Иов еще до того, как Господь наградил его за его веру новым богатством и новыми детьми, то есть пребывая в несчастии. Иван же не желает, если не увидит гармонии сей же час, чего и жаждал его предшественник Фауст, полюбить мир Божий и сказать мгновению, в котором выскажется эта гармония, что оно прекрасно. Ситуация усугубляется еще и тем, что Ивана устраивает только полная, всеобщая гармония. Но когда кто-то в этом мире не может простить, как, по его мнению, не может и не должна прощать убийцу бедная мать затравленного собаками ребенка, то он от этой, условно говоря, неполной гармонии отказывается и «свой билет на вход спешит возвратить обратно». Как и Фаусту, ему нужно все или ничего. Таким образом, за проступающим в бунте Ивана Карамазова бунтом Иова слышатся вечная неудовлетворенность Фауста, его максималистские требования. Только русский Фауст, по справедливому замечанию С.Н. Булгакова, не для себя одного исключительно разрешает загадку бытия и постигает «вселенной внутреннюю связь», а мучается больной совестью, страдает обо всех.

Фаустовскийкоднеобходимидляпрочтениязнаменитойсценыночного кошмара Ивана Карамазова, о чем красноречиво свидетельствует сам текст романа. Черт самоуничижительно и явно издеваясь над своим собеседником скажет: «Но бог мой, я и претензий не имею равняться с тобой умом. Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал

осебе, что он хочет зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив. Я, может быть, единственный человек во всей природе, который любит истину и искренно желает добра» (Достоевский: 10; 154). Вообще фаустовские коннотации в образе Ивана Карамазова в дальнейшем только усиливаются.

Русский Фауст, как заметил еще С.Н. Булгаков, начинается там, где заканчивается немецкий, — на проблеме социализма. Примечательно, что и упоминание об Иове, обращение к ветхозаветной книге, как в романах Достоевского, так и в других его текстах, зачастую происходит в контексте темы социализма, включающей в себя разговор о счастье —

осчастье для всего общества. Образы несчастного Иова и жаждущего счастья Фауста можно назвать своего рода тайными спутниками полемических размышлений Достоевского о научных прогнозах совре-

60