Генезис музыкального фольклора Сибири (на материале Кемеровской области). Монография

Глава I

сложная масса разнообразных высказываний народа о всей своей внутренней и внешней жизни во всех её разветвлениях. Сюда относятся басни, сказки, легенды, сказания, песни, загадки, детские игры и присказки, знахарство, ворожба, свадебные и иные обряды, метеорологические и иные приметы, пословицы, поговорки, присловья, рассказы о луне, звездах, затмениях, кометах и всякого рода суеверия: различение легких и тяжелых дней, повествования о ведьмах, упырях, вовкулаках, виях и т. д., словом, всё то, что народ унаследовал от отцов и дедов путем устного предания, за что он держится»28.

Изучение фольклора включается В. Лесевичем в сферу этнографии, и это имеет для него принципиальный характер: этнография как «одно из разветвлений науки об обществе выдвигает изучение фольклора в одну из тех обширных частей научного познания», где «наука о фольклоре... проникается истинно философским характером»29.

Итак, деятели русской этнографии XIX – первых десятилетий XX в. рассматривали фольклор как естественную, неотъемлемую часть всей этнографической действительности и, следовательно, как непременную сферу этнографических исследований. Такая позиция получала реализацию в двух основных формах. Во-первых, этнографы выступали как фольклористы в прямом смысле этого слова; Л. Я. Штернберг, Д. К. Зеленин, В. Г. Богораз и другие были блестящими собирателями памятников «народной словесности», первооткрывателями жанров, ныне известных мировой культуре. Во-вторых, учёные, стремившиеся познать этнос как целое, создать панораму его традиционной жизни, считали естественной и обязательной для себя задачей включить в поле исследования фольклор – при этом в самом широком объёме и с материалами, добытыми не из вторых рук, а совершенно самостоятельно.

Новый термин принёс качественно новый подход к материалу, который уже был прочно освоен отечественной наукой в понятиях «народная словесность», «народная поэзия»: филологическая фольклористика разны-

28Лесевич В. Фольклор и его изучение // Памяти В. Г. Белинского: Литературный сборник, составленный из трудов русских литераторов. М., 1899. С. 344.

29Там же. С. 349.

21

Глава I

ми путями пересекалась с этнографией, но не вливалась в неё. Термин «фольклор» и его истолкование придавали хорошо знакомому материалу другое освещение, выявляя в нём собственно этнографическую сущность и предполагая применение к нему соответствующей методологии.

Русская наука начала XX в. активно шла этими путями, и результативность их становилась всё очевиднее. С одной стороны, изучение собственно народной словесности теснейшим образом взаимодействовало с этнографией, с другой – широкое развитие получало понимание единства народной традиционной культуры. В первые годы после Октября фольклористика развивалась именно в этом направлении, особенно та, которая была связана с изучением местных традиций. В качестве яркого примера можно сослаться на работы сибирских ученых. М. К. Азадовский рассматривал этнографическое изучение русского населения Сибири как единый комплекс, в котором равным образом выступали в качестве непременных объектов быт («старый и новый бытовой уклад»), хозяйство, говоры, фольклор30. В трудах Азадовского намечалась тенденция к тому, чтобы закрепить термин «фольклор» за устной словесностью, однако саму эту словесность ученый никак не ограничивает рамками «художественности», включая в неё наряду с песнями и сказками суеверия, народный календарь, приметы и т. д., а главное – ни на один момент не упуская из виду единой программы «подлинно краеведческого познания страны», установления «лика современной деревни» и рассматривая с этой точки зрения устные тексты как «этнографические единицы».

Между тем буквально в течение нескольких лет произошел резкий поворот от достаточно ёмкого понимания фольклора к решительному сужению его предметного поля и ограничению его категориями литературного порядка. В 1931 году было положено начало политизации фольклористики и господству идеологических оценок самого художественного фольклора и научных подходов к нему. Произошла решительная идентификация фольклора с литературой. Попытки отдельных учёных обсудить

30 Азадовский М. К. Место и роль фольклора в организации краеведческих изучений // Труды Первого сибирского краевого научно-исследовательского съезда. Т. 4. Новосибирск, 1928. С. 70–72.

22

Глава I

вопрос о «границах фольклора» не получили поддержки. Таким образом, за термином «фольклор» прочно утвердилось однозначное содержание: устное народное поэтическое творчество. При таком понимании фольклор рассматривается как художественное выражение различных традиционных «знаний» и представлений, а эти последние – как мировоззренческая основа традиционного фольклора.

Ограничение понятия «фольклор» рамками искусства слова имело серьёзные последствия для его изучения. Самоопределение советской фольклористики как науки приняло ярко выраженное филологическое направление. Более того, обозначилась тенденция превращения её в один из разделов литературоведения. Такое ограничение понятия вывело из его предметного поля значительные пласты традиционного материала духовной культуры, сузило её фонд до двух-трех десятков «канонических» жанров; определённая часть этого материала осталась невостребованной, другие части были «разобраны» разными научными дисциплинами. Во множестве исследований фольклорное «Слово» утратило свой природный смысл; будучи приравненным к слову литературному, оно, кроме того, нередко теряло свойственную ему содержательную и поэтическую силу. Органические связи «словесности» с различными сферами традиционного искусства (музыкой, танцем, театром и др.) оказались искусственно нарушенными. Таким образом, почти прекратилось исследование проблем синкретизма как важнейшего качества ранних форм идеологии и искусства. Филологический подход к фольклору способствовал искусственному отторжению его от естественной сферы его бытия, т. е. от этнографической действительности. По-своему болезненно сказалась литературоведческая позиция фольклористики в отношении к современному фольклору: полное нежелание и неспособность понять особенную природу словесного фольклора, его принципиальную неравнозначность литературе – сущностную, функциональную, ролевую, структурную – имело самые драматические последствия, во многом обусловившие то обстоятельство, что современный фольклор остался для нашей науки за семью печатями.

Однако не все разделяли убеждения в идентичности фольклора и литературы. В плане общеметодологическом ему противостояло следующее

23

Глава I

положение М. К. Азадовского: «Если раньше было неправильно безоговорочное объединение фольклористики и этнографии, то также ошибочно видеть в первой только один из разделов литературоведения. Тесная спаянность фольклора и литературы ни в коем случае не должна означать разрыва с этнографическими изучениями, наоборот, дальнейшее углубление исследования генетических проблем немыслимо вне связи с последними. Развитие исследований в области фольклора в советский период всё более ведет к выделению их в особую отрасль народного знания, теснейшим образом связанную с литературоведением и опирающуюся на этнографию»31. Опора на этнографию оставалась (и методологически совершенствовалась) как принципиальная позиция для ряда ученых, труды которых составили классику отечественной науки (В. Я. Пропп, И. И. Толстой, П. Г. Богатырев, Д. К. Зеленин).

Самоопределение фольклористики, процесс искусственного отделения «устной словесности» от всего массива народной культуры, «филологизация» работы с фольклорными памятниками – всё это способствовало тому, что этнография относится к фольклору как к некоей самостоятельной области культуры (подобно литературе или музыке). Отсюда характерная для многих современных исследований традиционной культуры картина: в комплексе тем, составляющих их содержание, фольклор обычно отсутствует; описывая обряды, этнографы могут обойтись без анализа соответствующих фольклорных жанров.

Известную популярность в последние годы у этнографов получила тема «фольклор как этнографический источник». Фольклор здесь рассматривается не как объективный этнографический феномен, а как некий «сторонний» источник, из которого могут быть извлечены данные, относящиеся собственно к этнографии. Такой подход крайне сужает определение фольклора как явления культуры и в конечном счёте мало что дает этнографии. Изучение фольклора в контексте традиционной народной культуры, выявление генетических, семантических, структурных и функциональных связей фольклорных фактов с другими фактами этнографической дей-

31 Азадовский М. К. Советская фольклористика за 20 лет // Сов. фольклор. 1939. № 6. С. 51–52.

24

Глава I

ствительности, понимание включённости «слова» в мир этноса – это наиболее эффективный путь науки.

Несмотря на то, что фольклор мало эволюционирует и практически не развивается, в коллективной памяти народов отложилось несколько пластов фольклорного репертуара, возникших в разных условиях его существования. Общности, не пережившие приобщения к одной из мировых религий, как правило, сохраняют единственный слой репертуара – архаичный. В культурах, вехой этнической консолидации которых стало принятие ислама, христианства или буддизма, возник классический фольклор. От степени позднейшего влияния на национальное сознание промышленной городской цивилизации зависит выраженность позднего фольклорного пласта. Нередко при этом классический фольклор деформируется, «подтягиваясь» под городской (как правило, интернационализированный) музыкальный стандарт32.

Ключ к пониманию музыкальной архаики – магия. Сопровождаемые музыкой медицинские акции, колдовство, приготовления к охоте или войне составляли повседневный обиход этносов. И даже совсем не магические действия (например, приготовление пищи) были для человека, который верил в постоянное взаимодействие с духом предка, не просто полезными, но и символическими: предок задал священные нормы и образцы (в том числе вид пищи и способ её приготовления), и повседневное следование этим нормам и образцам есть уподобление предку, воспроизведение его «чудесных» способностей. Трудовые песни, таким образом, оказывались связующим звеном между чудесным правременем и нынешней жизнью. То же относится и к эпическим песням. В отличие от позднейших исторических легенд (типа русских былин), в архаичных сказаниях речь идет о героях, в посмертное воздействие которых на текущую жизнь люди верят. Поэтому эпические повествования воспринимаются как своего рода заклинания, активизирующие духов-покровителей. Музыка в архаичном фольклоре устроена по аналогии с бессознательно регистрируемыми каждым человеком в самом себе витальными процессами. А человек в культурах с

32 Чередниченко Т. В. Музыка в истории культуры. Вып. 1. Долгопрудный, 1994. С. 132.

25

Глава I

преобладанием мифомышления проецирует себя на природу33. Поэтому музыка способна быть сразу и дубликатом индивида, и частью универсума. Витальность архаичной музыки основывается на двух факторах: олиготонном характере мелодики и репетитивной ритмике. Олиготоника – это небольшой объем попевок и малое количество вовлеченных в напев звуков. Репетитивизм – многократное повторение унифицированных мелодикоритмических оборотов. Олиготоника и репетитивизм обусловливают друг друга. Ведь чем проще повторяемый сегмент, тем слышнее, что он повторяется. А чем настойчивее нечто повторяется, тем оно делается для восприятия проще, так что даже если изначально оно состояло из многих элементов, то в конце концов его можно свести к минимуму, к схеме.

Повторение малодифференцированных попевок воспроизводит цикличность дыхания и пульса, регулярную моторику ходьбы, трудовых и танцевальных движений, других видов активности тела. Манипулируя громкостью, темпом и регулярностью повтора, можно «налаживать» или «разлаживать» у слушателей дыхание и пульс, мышечную координацию, другие физиологические функции. Конечно, дело не сводится только к звучанию. Важна, прежде всего, вера исполнителей и слушателей в то, что музыка может и должна оказать магическое действие. Существенна и обстановка музицирования, нацеленная на укрепление этой веры.

Хотя архаический фольклор не выдерживает натиска радио, соседства с интернациональной развлекательной музыкой, он в то же время чрезвычайно живуч и способен возрождаться в новых условиях. Всякий раз, когда в культуре возникает массовая потребность в выходе за пределы рациональной прагматики, к иррациональной образно-символической аутокоммуникации людей, олиготонный репетитивизм архаики оказывается весьма актуальным. Им проникнута музыка многих мистических культов, сектантских ритуалов, как старых, так и новейших. На повторении кратких мелодико-ритмических паттернов держится эффект воздействия и некоторых развлекательных форм современной музыки. В частности, своей «раскрепощающей» силой рок-музыка обязана новоархаичной системе, в кото-

33 Чередниченко Т. В. Музыка в истории культуры. Вып. 1. Долгопрудный, 1994. С. 136.

26

Глава I

рой на повторяемый рифф бас-гитары накладываются слои повторения гармонических секций, ритмического пульса и мелодических оборотов. Правда, в развлекательных жанрах отсутствует мифологическая подкладка олиготоники и репетитивизма (т. е. представление о взаимоподобии человека, музыки и природы), соответственно, стёрт магический эффект. Однако в сознании особо увлечённых поклонников рок-музыки возникает свой миф (миф о рок-племени, поклоняющемся рок-идолам, об особом смысле жизни, даруемом членством в этой общности), и он способствует впадению слушателей на рок-концертах в состояние заворожённости.

Классический же фольклор включён в систему праздников, распределённых по земледельческому году, отмечающих завершение хозяйственного цикла осенью, солнцестояние – зимнее и летнее, начало нового хозяйственного цикла весной. Мировые религии наложили на календарные праздники свою аранжировку. Так, у христиан зимнее и летнее солнцестояния отмечаются как два Рождества: Христа Спасителя и Иоанна Крестителя.

Календарные праздники – это основа жанровой системы классического фольклора. Прежде всего они определяют календарно-обрядовые жанры у славян и романо-германских народов – от «дожиночных» (осенних) песен к веснянкам и купальским (исполняемым на Ивана Купалу – Иоанна Крестителя). Поскольку семейно-обрядовые жанры скоординированы с календарём (например, свадьбы устраивались преимущественно осенью и в начале зимы), то и вся сфера бытовых песен попадает под действие сезонных праздников. Тем более это касается трудовых песен. Находясь «в промежутках» между праздничной свободой (а промежутки более или менее одинаковы в Европе, например, наиболее крупные зоны календарных праздников следуют примерно каждые 40 дней), они по содержанию тяготеют к ближайшим праздникам, так как виды работ зависят от сезона. Смысл календарных праздников состоит не только в регулярном отдыхе от работы. Праздники – отмеченные дни. Их эмоциональный фон ярче, чем у будней, особая еда, нарядная одежда, ритуализированное поведение создают атмосферу многозначительной игры. Игра сразу и весела, и

27

Глава I

серьёзна. Играют люди, с одной стороны, друг с другом, но с другой стороны, – с космосом. Праздники начала и конца хозяйственного года – это игра в связь времён, уходящего и наступающего (последний колос – начало нового урожая). Поэтому в ритуальный сноп осенью бросают серп – «убивают» зерно, а весной перед пахотой приносят жертву тому же зерну (убивают петуха, оскорбляют и связывают зашедшего на поле чужака). На святки сжигают Масленицу (соломенное чучело), помогая солнцу «повернуть на лето». На Ивана Купалу прыгают через огонь, помогая солнцу «повернуть на зиму». Календарные праздники как бы создают время. Они делят природную жизнь на смысловые отрезки и связывают закончившийся отрезок с начинающимся. «Прежнее» время уничтожается, чтобы возродиться в «новом» качестве. Так обеспечивается бессмертие космоса. Одновременно космическая универсальность вносится в жизнь людей, ведь ритм праздников – это ритм природы.

Классический музыкальный фольклор – символический узел, в который стянуты силы космоса и ткань быта. Символичны поэтические тексты песен, символическим смыслом пропитаны музыкальные формулы и состоящие из них распевы. Символизм текстов и мелодий в классическом фольклоре предопределяет то, что этнографы называют формульностью. Любую песню или наигрыш в классической народной культуре можно свести к определенному набору поэтических и мелодико-ритмических формул. Эти формулы и есть носители символического смысла. Музицирование состоит в оперировании такими формулами, но не в изобретении новых, и даже не в преобразовании известных. Казалось бы, песни должны надоесть, ведь они заранее известны. Однако об этом и речи нет, поскольку символы, выражаемые традиционными поэтическими и мелодическими оборотами, обладают сверхценностью. Только тогда, когда исчерпывается духовное значение этих символов, в музыкальном сознании возникает потребность отойти от канонической формульности. В это же время начинает распространяться поздний и особенно вырожденный фольклор.

Символика классического фольклора, как правило, не осознается его носителями. Но это не значит, что она для них не существенна. Как раз на-

28

Глава I

оборот. Напев и поэтический текст взаимодействуют не с сознанием (люди не могут объяснить, почему они поют так, а не иначе, и что это значит, в лучшем случае этнограф услышит аргумент, что «так пели испокон»), а с коллективным бессознательным. Символы живут в нём, из него переносятся в тексты и мелодии, а из них возвращаются к нему же.

Фольклор с ослабленным символизмом или даже внесимволический – таково определение позднего и вырожденного фольклорного музицирования. Его появление – результат усиления контактов крестьянского мира с промышленным городом, симптом разложения крестьянской цивилизации. Если же не заглядывать в бессознательное и в сознание людей, то фактором, обусловливающим позднефольклорное музицирование, будет смоделированное по образцу городской жизни разделение повседневности на «занятое» и «свободное» время. Вместе с городским костюмом, стандартом образования и т. п. укореняется тяга к новому оформлению течения жизни. Художественная деятельность вытесняется в «свободное время», следовательно, отрывается от целостной повседневности, от календарного цикла работ-праздников. А значит, и от сконцентрированной в нем универсальной символики. Тем более это происходит в самом городе, пополняемом выходцами из деревни, в городском предместье, где они большей частью оседают, создавая здесь некую промежуточную полусельскуюполуурбанизированную культурную среду. Эта среда, в свою очередь, распространяется из предместья как в сторону города, так и в сторону деревни.

Однако, поскольку сохраняется привычка к ритуалу, к коллективному игровому действу, постольку на первой фазе существования этой «предместной» культуры фольклорное творчество удерживается в зоне праздничной игры и удерживает в себе некоторые формальные (лишившиеся своего исконного символического наполнения) черты крестьянской традиции. Таковы русские гулянья и застолья с пением весёлых частушек

илукаво-лирических страданий, с соревнованиями виртуозов-гармонистов

ипереплясывающих друг друга танцоров. К концу ХIХ века такие гулянья были одинаково распространены как в пролетарском предместье, так и на деревенской околице. К сегодняшнему дню они остались чуть ли не единственной бытующей частью традиционной народной культуры.

29

Глава I

Вырождённый фольклор утрачивает игровую подоплеку позднего.

Внём ослаблены не только символы, в нём ослаблено и начало условного игрового коллективного действа. Хотя музицируют в компании, хотя музыка не персонифицирована (тиражируются анонимно-стандартные мело- дико-гармонические и ритмические обороты), тем не менее, творчество это не столько объединяет, сколько разъединяет. Точнее, объединяет немногих, отделяя их от «остальных»34.

Важное значение имеет вопрос о социальной природе фольклора.

В20-е годы ХХ века, когда была предпринята попытка вывести из употребления как социологически несостоятельный, обременённый романтическими предрассудками термин «народная поэзия», в противовес категории народного был выдвинут принцип классового критерия, в соответствии с которым фольклор дифференцировался по своей классовой принадлежности и направленности. Так, фольклор крестьянский, утратив свою цельность, рассматривался в рамках «более узких социальных групп», создававших его. Для XIX в. выделялся фольклор бурлацкий, ямщицкий, разбойничий, тюремный, солдатский, рекрутский. В городе свой фольклор был у мещан; существовал фольклор рабочий, трактирно-цыганский, лакейский, фольклор семинаристов, студентов, революционной молодежи35.

Однако, когда в середине 30-х гг. понятия «народ», «народный», «народное творчество» были восстановлены в правах и наполнились особенным патриотическим содержанием, в фольклористике вновь вернулись к термину «народное поэтическое творчество», при этом проблема социальной дифференциации фольклора отступила на задний план и по существу должным образом с тех пор не рассматривалась. В рамках общенародного по своему характеру творчества выделялись фольклор крестьянский и рабочий и – в качестве частных ответвлений – солдатский, бурлацкий и др.

Необходимо отметить, что на протяжении достаточно длительного исторического периода наиболее мощной и целостной мировоззренческой

34Чередниченко Т. В. Музыка в истории культуры. Вып. 1. Долгопрудный, 1994. С.147.

35Соколов Б. М. Русский фольклор. Вып. 1. Былины. М., 1931. С. 5.

30