Генезис музыкального фольклора Сибири (на материале Кемеровской области). Монография

Глава III

культуры к внешнему воздействию. Так, наименьшим изменениям вплоть до последней четверти XX столетия подверглась основа системы жизнеобеспечения – пища. Наибольшим и быстрым – повседневный костюм, при этом праздничная одежда в условиях инонационального окружения приобрела функцию одного из доминирующих этнических определителей. При этом необходимо отметить, что наибольшие изменения произошли в первые 10–15 лет после завершения процесса поселения, то есть быстрая адаптация жизнеобеспечивающих структур этнолокальных групп была необходимым условием если не выживания, то успешного их функционирования.

Массовые переселения с конца XIX в. привели к формированию в Западной Сибири национальных диаспор: немецкой, украинской, эстонской, латышской, мордовской, белоруской и др., которые, в отличие от ссыльных поляков, образовывались и пополнялись за счёт добровольно приехавших сюда. Однако П. П. Виббе в своих работах показал, что специфика государственной политики в отношении переселяющихся в Сибирь отличалась прагматизмом и «стремлением не допустить колонистов на лучшие земли. Их рассматривали как элемент, способный, благодаря своей высокой культуре, освоить самые труднодоступные районы Сибири и оказать положительное влияние на местное и переселенческое население»133. Те же немцы, по мнению И. В. Черказьяновой, упорно сопротивлялись насильственной русификации и пытались всеми силами сохранить немецкоязычную школу.

Исследования проблемы этнокультурной адаптации представителей этнолокальных групп Западной Сибири, сформировавшихся в результате массовых переселений второй волны, показывают, что, во-первых, уровень сохранения национально-специфичных черт в культуре этих групп к настоящему времени весьма невысок, что обусловлено рядом причин: многочисленными культурными заимствованиями у окружающего русского населения; глубокими изменениями традиционного хозяйственно-бытового уклада под воздействием изменений в политико-экономических условиях жизни сельского населения как результата исторического развития страны;

133 Виббе П. П. Образование и становление немецких колоний // Немцы. Россия. Сибирь. Омск, 1997.

С. 50.

101

Глава III

фактическим разрушением механизма трансмиссии этнической культуры и межпоколенных связей в ходе социально-экономических потрясений в жизни общества; снижением уровня культурно-национальных ориентаций (особенно в небольших дисперсных группах), что имеет в своей основе культурно-языковую оторванность их от основной массы этноса; высоким уровнем межнациональной (как правило, c русскими) брачности. Вовторых, основной тенденцией в развитии этнокультурных процессов является нивелировка этнически значимых черт в материальной и духовной культуре, а также замещение утраченных либо утративших реальное значение элементов национальной культуры на русские или вненациональные (чаще на основе русских) эквиваленты134.

Отношения старожилов и переселенцев складывались не всегда гладко, что хорошо фиксируется как в архивных, так и в полевых материалах. К примеру, в заметке «Поверхностные черты сибирского общежительства» новопоселенцы из Европейской России были названы «негодным отребьем», засланным в Сибирь с привычками бродяжничать и жить достоянием других. Образ «чужого» как представителя иной этнокультурной группы закреплялся многочисленными быличками: у старожилов, к примеру, был записан текст, в котором в качестве «колдуньи, обернувшейся свиньей», фигурировала «одна женщина из российских», в то же время, в быличке российских переселенцев в качестве «снимавшего урожай колдуна» выступал «один чалдон»135.

Обоюдное размежевание на «своих» и «чужих» подкреплялось осознанием значимости, неповторимости собственной культуры и нередко дополнялось уничижительными характеристиками чужаков. К примеру, «российский» край села Коурак (Тогучинский район Новосибирской области) носил у старожилов название «Нахаловки». Переселенцы же, в свою очередь, утверждали, что многое в Сибири поначалу казалось им «диким и страшным» – таково например, было первое впечатление о проводах Мас-

134Коровушкин Д. Г. Этнокультурная адаптация поздних переселенцев в Западной Сибири: автореф.

дис. … д-ра ист. наук. М., 2004. С. 28.

135Любимова Г. В. Доминантные символы. О роли детей в обычаях и обрядах календарного цикла (по материалам детских новогодних «посеваний» в Сибири) // Русские Сибири: культура, обычаи, обряды. Новосибирск, 1998. С. 117.

102

Глава III

леницы136. Действительно, в этом, наиболее любимом празднике сибиряков сложился своеобразный колоритный комплекс красочных действий и развлечений, часто неизвестных в других местах России. Многие архаические элементы сибирской Масленицы переплелись с поздними по времени представлениями и церемониями городских празднеств XVIII – начала XIX в., с народной драмой, с такими полувоенными играми, как кулачные бои, когда шла «стенка на стенку», или «взятие снежного городка». Масленица символизировала проводы русской зимы и встречу весны и была поистине народным праздником сродни западно-европейскому карнавалу, но в ней была отчётливо заметна архаическая продуцирующая магия. Это выражалось в обилии молочной и иной пищи (мясо исключалось): готовились горы сыра и блинов, яичница, всевозможные каши, а также в разнообразных увеселениях и играх, в катании с ледяных гор на лотках и санках, в езде на тройках, в чествовании молодожёнов и пр.

Центральным в масленичной обрядности является обряд проводов Масленицы. Его архаичная часть с ярко выраженным языческим древнерусским колоритом и символами зафиксирована именно в Сибири. В этой обрядности использовалось всё ветхое, древнее, ненужное и более раннее изобретённое человеком (сани, лодка-долблёнка и другие предметы, бывшие когда-то неотъемлемыми принадлежностями похоронного обряда). В последний день Масленицы, называемый «прощёным», провозили чучело в санях или «поездом» по деревне, затем выезжали за околицу. Провожающие набрасывались на него, разрывали в клочья и разбрасывали по дороге или по полю, а иногда сжигали на льду реки. Этот ритуал свидетельствует о древней земледельческой основе обряда. Антропоморфное существо, воплощавшее плодоносящие силы природы, умирало под смех буйной веселящейся толпы, чтобы воскреснуть, воплотиться в новых всходах хлебов будущего урожая. В проводах, сожжении и растерзании чучела просматривается архаическое действо, имеющее генетическую связь с языческими проводами предков-покровителей «на тот свет», приуроченное специально ко времени весеннего равноденствия или славянского Нового

136 Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология. Символ и архетип. Новосибирск, 1991. С. 27–29.

103

Глава III

года. Все песни масленичного цикла поэтически отражали древнюю культовую аграрную сторону обряда. Считалось, что смех, веселье, шумное гулянье, бесстыдство и эротизм праздника тоже имели продуцирующее значение.

В проводах Масленицы А. К. Третьякову (1905 г. р.), приехавшую в Алтайский край в 16-летнем возрасте из Орловской губернии, поразила стоявшая на санях печь, из трубы которой шел дым от горевшего в ней кизяка. Этот пример свидетельствует о богатом пласте дохристианских языческих представлений и верований сибирских крестьян, что позволяет, по мнению А. М. Сагалаева, говорить о существенном оживлении славянского язычества в специфических условиях сибирской «воли» вдалеке от зоркого ока Москвы137. Масштабы и причины этого явления, считает автор, до сих пор не оценены по достоинству. В частности, не выяснено, насколько этому «второму изданию» восточнославянского язычества способствовала духовная атмосфера исконно языческой аборигенной Сибири.

Массовые переселения на рубеже XIX–XX в. породили ситуацию своеобразного противостояния между старожилами и новосёлами. «Сибирская гордость иногда доходила до того, – сообщает В. П. Семенов-Тян- Шанский, – что приселившиеся переселенцы, добровольно принятые сибиряками, лет по двадцати не признавались последними за себе равных, причём сибиряки в это время тщательно избегали с ними родниться. Когда же таким переселенцам наконец сами сибиряки переставали давать кличку “россейских” и роднились наконец с ними, то бывшие “россейские” не без гордости говорили приезжим, что они стали “сибиряками, точно их повысили в чине”»138.

Несмотря на склонность несколько дистанцироваться от несибиряков, жители этого края всегда славились удивительным радушием и гостеприимством. Тому есть множество свидетельств, оставленных, в частности, А. П. Беляевым и Н. Пестовым, который писал, что сибиряки готовы

137Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология. Символ и архетип. Новосибирск, 1991. С. 29.

138Семенов-Тян-Шанский В. П. Несентиментальное путешествие // Вокруг света. 1990. № 10. С. 41.

104

Глава III

поделиться последним, если же «кто из гостей в знак благодарности за такой прием и угощенье будет благодарить деньгами, то сам навлечёт хозяина на себя неудовольствие, а деньги не примутся»139.

Исследования этнического самосознания русских сибиряков, которые ученые-сибиреведы начали ещё в XIX в., говорят о том, что оно сформировалось довольно рано. Начиная с середины ХVIII в., все описания Сибири содержат те или иные сведения об особенностях быта сибиряков и, в частности, об их отношении с несибиряками. «Сибиряк считает себя русским, а на русского поселенца смотрит как на совершенно чуждого ему человека и сомневается в его русской национальности»140. Вот как описывал сибирского старожила С. Я. Елпатьевский: «среди разноплеменных, разноверных людей он не знает, не чувствует разделительных граней – религиозных, национальных; он безгранный, вненациональный, он сибиряк, он только областник. Он не по-русски – реже и менее усердно – молится, не по-русски ругается и о пришедших из-за Урала говорит: “он российский”»141. Вот, например, описание обитателей Барабы, сделанное Гельмерсеном и процитированное Н. М. Ядринцевым: «Обитатели Барабы – прекрасная и сильная раса… Их обращение свободно и непринуждённо, при этом они показывают чувство собственного достоинства и сознание силы. Они нас с первого же раза убедили в справедливости мнения, что сибиряки европейскую Россию и русских принимают за чужеземщину или иностранцев и говорят так, как мы о западноевропейских странах. Если сибиряк русскому, который посещает его гостеприимный дом, говорит дружелюбно: милостивый государь, вы русский (при этом он обыкновенно употребляет слова российский), то этим он не хочет сказать, что вы земляк, а напротив, хочет этим обозначить противоположность себе как сибиряку»142. Екатерина Великая одна из первых отметила, что «сибиряки более смуглы, невысоки ростом… Здесь несколько своеобразная народность, не похожая во всей полноте на родоначальную славянскую расу. Великоросса

139Андюсев Б. Е. Сибирское краеведение: хозяйство, быт, культура старожилов Енисейской губернии ХIХ – начала ХХ вв. Красноярск, 1999. С. 165.

140Щапов А.П. Собрание сочинений. Дополнительный том. Иркутск, 1937. С. 83.

141Елпатьевский С. Я. Воспоминания за 50 лет. Л., 1929. С. 202–203.

142Русский этнос и русская нация в Сибири // Русские Сибири: культура, обычаи, обряды. Новосибирск, 1998. С. 67.

105

Глава III

здесь называют старожилы – российский человек. Сибиряки отличаются душевными особенностями: они умны, любознательны, предприимчивы»143. Характеру сибиряка свойственны широкая душа, бескорыстное гостеприимство, беззаветная храбрость, любовь к Родине, гордая независимость характера, вольнолюбие, уживчивость с местным населением, желание прийти на помощь другим, поддержать бедного и слабого, предприимчивость и сноровка в работе. Мало кто знает, что в Сибири бытовал замечательный обычай оставлять в таёжной охотничьей избушке спички, соль, продовольствие на случай непредвиденной беды, что сибиряки кормили идущих по этапу, оставляя каторжанам продукты за окном. В старину широко практиковались у сибиряков «помочи» ссыльным, ссыльнопоселенцам, погорельцам, беднякам, вдовам, солдаткам144.

Исследования М. А. Жигуновой и Т. Н. Золотовой, проводимые в Западной Сибири в 80-х годах ХХ в., указывают на то, что присущее ранее этническому самосознанию русских деление на локальные, социальные, конфессиональные и другие группы было практически утрачено. Однако исследования в 1994 и 2000 гг. выявили значительные изменения в этой области. Многоуровневость этнического самосознания выявилась у более половины опрошенных. Довольно чётко прослеживается положительная динамика в формировании регионального самосознания. Так, при опросах 1980-х гг. сибиряками назвали себя около 13 % опрошенных, в 1994 г. – 19 %, в 2000 г. – 40 %. Следует отметить, что современное этническое самосознание русских опирается в основном на общность происхождения, языка и обрядовой культуры145.

Итак, русское старожильческое население Кузнецкого района, как и многих других районов Сибири, по происхождению является менее однородным, чем русское население большинства районов европейской части страны. Оно складывалось здесь на протяжении XVI–XIX вв. из преобладающей массы русских жителей разных европейских районов страны, в

143Андюсев Б. Е. Сибирское краеведение: хозяйство, быт, культура старожилов Енисейской губернии ХIХ – начала ХХ вв. Красноярск, 1999. С. 18.

144Болонев Ф. Ф. Из опыта этнографического изучения русского населения Сибири // Русские Сибири: культура, обычаи, обряды. Новосибирск, 1998. С. 31.

145Жигунова М. А. Современные этнокультурные процессы у русских среднего Прииртышья: автореф. дис. … канд. ист. наук. Омск, 2002. С. 27.

106

Глава III

течение последних ста лет почти исключительно из выходцев северовосточных губерний, а затем из сложного потока переселенцев со всё возрастающей примесью из южных и среднерусских. Смешиваясь и сливаясь с русскими, в старожильческом русском населении Кузнецкого района за это время растворились также представители украинцев, белорусов, поляков и туземных тюрков.

Таким образом, первоначально для Сибири были характерны процессы сложения единого русского общества, которое осознавало себя частью русской нации. При этом преодолевались внутренние региональные различия в языке и культуре, формировалась региональная идентичность – сибиряки, которая включала в себя разные атрибуты (русский, православный и т. д.). Однако после начала массовых переселений в Сибирь русских из европейских губерний (вторая половина ХIХ в.), что вызвало столкновение культурных традиций сибиряков и «новосёлов», быстрыми темпами стала формироваться («мобилизоваться») идентичность сибирских старожилов.

Важной особенностью музыкального фольклора русских сибиряков является то, что он состоит из разновозрастных традиций, принесённых переселенцами в период от конца XVI до XX столетия. В самом общем плане некоренное население Сибири и связанные с ним культурные традиции разделяются в сибирской исторической науке на старожильческое с севернорусским комплексом традиций и позднепоселенческое (новосельческое) с средне- и южнорусским комплексом традиций. Естественно, между двумя историко-культурными пластами существуют связующие и промежуточные звенья. Старожильческие традиции в своём развитии далеко отошли от «материнских» первоисточников, приобрели с течением времени самобытный облик; позднепоселенческие культурные очаги, напротив, сохраняют прочные связи с метрополией, и процессы интродуцирования, вторичной локализации фольклора находятся в них на начальной стадии развития146.

146 Леонова Н. В. Фольклорные традиции сибирских переселенцев // Музыкальная культура Сибири: в 3 т. Т. 1: Традиционная музыкальная культура народов Сибири. Кн. 2: Традиционная культура сибирских переселенцев. Новосибирск, 1997. С. 4.

107

Глава III

Нужно отметить, что в Сибири основу песенного фольклора составляет общерусский репертуар при наличии местных форм. Здесь нет,

вчастности, крестьянских антикрепостнических, почти не сохранилось бурлацкие, меньше по числу сюжетов старинных разбойничьих, как и проголосных семейно-бытовых песен. Несомненно, местное своеобразие приобрели солдатские и в большей мере казачьи, особенно песни ссылки, тюремные, поселенческие и бродяжнические, а также рабочие, в частности, приискательские песни. Следовательно, родовой и жанровый состав русского песенного фольклора в Сибири представлен достаточно полно: почти все основные жанрово-родовые сферы его на территории Сибири бытовали прежде, а некоторые (чаще в пассивной форме) присутствуют и сегодня. Однако отмечают, что песенные жанры и полнее, и многообразнее

вфольклоре новопоселенцев, нежели у старожилов. Хотя в исследовательской литературе отмечены случаи интенсификации обрядовой деятельности, «вторичного» формирования репертуара отдельных календарных песенных жанров в фольклоре старожилов, вступивших в культурные контакты с новопоселенцами147.

Особенностью музыкального фольклора Западной Сибири является также его неоднородность, которая определяется социальными и конфессиональными обстоятельствами. Из числа наиболее значительных сословных групп были крестьяне-земледельцы, служилый люд – казаки, позднее,

ссозданием регулярной армии, – солдаты, рабочие горных промыслов, приискатели. Значительную часть сибиряков составили старообрядцы. Нельзя не учесть наличия здесь немалого числа каторжан, бродяг, ссыльнопоселенцев. Поэтому во многих крестьянских сёлах звучали военные казачьи и солдатские песни, в казачьих станицах – арестантские, приискательские и т. д. Обмениваясь песнями, перенимая друг у друга разные по социальной принадлежности произведения, жители казачьих станиц, караулов, крестьянских сёл, деревень, горнозаводских поселков делали их частью своей местной традиции. Особенно показательным этот процесс взаимообмена был в поселениях смешанного типа, где вместе проживали

147 Фибих Л. В. О некоторых проблемах возрождения народных певческих традиций // Проблемы культуры в условиях Сибири и перестройки. Ч. 3: Проблемы музыкальной культуры и художественного творчества в Сибири. Кемерово, 1990. С. 90.

108

Глава III

представители разных сословий, в близко соседствовавших разносословных поселениях, а также там, где жители (будь то казаки, крестьяне или ссыльнопоселенцы) сами нередко занимались этим же (например, приискательским) промыслом148. Во всех группах преобладали песни, соответствующие их жизненному укладу, духовным потребностям, и каждая их этих групп населения внесла свой весомый вклад в общий песенный репертуар Сибири.

Характерной чертой русской культуры является значительный диапазон различных форм традиционно-бытовой культуры. Исследователи отмечают, прежде всего, три основные исторически сложившиеся этнографические зоны: южнорусскую, среднерусскую и северорусскую. Как мы видим из истории заселения области, среди русского населения Западной Сибири можно проследить особенности каждой из этих групп. Следовательно, ещё одной особенностью музыкального фольклора является то, что русские сибиряки – выходцы из разных территорий европейской России, поэтому в Сибири переплелись фольклорные традиции Севера и Юга, Урала и Поволжья, на позднем этапе формирования культурное пространство Сибири пополнилось западно-русскими, украинскими, белорусскими традициями, явлениями чувашского, эстонского, мордовского, немецкого, молдавского фольклора и т. д. В ходе заселения в одних случаях шло обогащение, в других – вытеснение старожильческой традиции. Чаще всего происходило смешение нескольких областных традиций, поэтому в одном селе можно записать рязанский баусень, смоленскую «козу серую» и могилёвские жнивные песни149. В ряде мест взаимодействие русских, белорусских, украинских традиций было настолько интенсивным, что часто великорусскую, украинскую или белорусскую принадлежность произведения определить не просто. Особенно это касается русифицированных белорусских и украинских песен.

Здесь важно отметить некоторые идеи о фольклорных взаимосвязях, получившие развитие в работах А. Н. Веселовского: во-первых, процесс культурных контактов взаимообразен (носит характер «встречных тече-

148Русские лирические песни Сибири и Дальнего Востока / сост. С. И. Красноштанов, В. С. Левашов, В. М. Щуров. Новосибирск, 1997. С. 42.

149Русский календарно-обрядовый фольклор Сибири и Дальнего Востока: Песни. Заговоры / сост. Ф. Ф. Болонев, М. Н. Мельников, Н. В. Леонова. Новосибирск, 1997. С. 11.

109

Глава III

ний»). Это означает, что заимствование предполагает в воспринимающем существование сходного направления мыслей, чувств, образов, поэтических форм и пр. Процесс этот избирателен по своей сути, поскольку перениматься может только то, что понятно, интересно и к чему есть предрасположение. Во-вторых, усвоение чужого – не механический перевод на другой этнокультурный язык, а творческая переработка. Заимствованный артефакт, образно говоря, должен пустить на иной культурной почве новые корни. Встраиваясь в другую культурную традицию, он невольно перестраивает её, приводит в движение её элементы, которые, в свою очередь, образуют в системе новые конфигурации. В третьих, заимствование – естественный, закономерный фактор внутреннего развития традиции, поскольку «обмен с чужой мыслью, выросшей на иной почве, в другом круге представлений» – непременное условие внутренней истории народа. Другими словами, только придя во взаимодействие с иными культурами, традиция становится сама собой150.

Следует заметить, что воздействие на музыкальную фольклорную традицию русских Западной Сибири оказали и известные негативные факты истории культуры общегосударственного масштаба: политика Пролеткульта, идеологизация культурного развития населения и т. д.

Музыкальные фольклорные традиции русских, проживающих на территории Кемеровской области, к началу ХХI в. претерпели существенные изменения, трансформировались. Сегодня можно говорить о том, что в фольклорном процессе параллельно развиваются два основных направления (две тенденции, линии). Одно направление строится по традиционной схеме и представляет преимущественно бытовое повседневное творчество; другое направление являет собой то, что ещё в начале ХХ в. было обозначено как фольклоризм151. Первое направление – это различные формы, жанры, виды повседневного бытового творчества, не претендующие на ка- кую-либо общественную презентацию, существующие вне установленных кем бы то ни было художественных рамок, критериев (они устанавливают-

150Иванова А. А. Этническое самосознание как фактор межэтнических культурных взаимодействий // Традиционная культура. 2000. № 2. С. 51.

151Каргин А. С. Фольклор в современном социокультурном пространстве. От повседневной практики до элитарного досуга // Первый Всероссийский конгресс фольклористов. М., 2006. С. 11.

110