Адам – первый человек. Кавказская повесть

Адам — первый человек

Затем промелькнули над сценой молодые лица умных, талантливых друзей моей более поздней молодости: Камала, Магомед-Расула, Ахмеда, Ибрагима и его жены Лиды, кстати сказать, исключительно достойного человека, к тому же еще и, как моя бабушка Мотя, одаренного от природы редкой способностью шутить своими словами, а не взятыми на прокат из анекдотов, кинофильмов или расхожих баек. В те времена у нас на Юге межнациональные браки были делом обычным, и дети-метисы не придавали этому никакого значения. Как-то совсем недавно я спросил первенца Ибрагима и Лиды Сережу, кем он себя чувствует, какая национальная линия ему ближе.

— Не знаю. Никогда не задумывался об этом. Я просто жили жил, - ответил мне красивый, остроумный и давным-давно взрослый Сережа.

Да, так оно и было: мы все просто жили и жили, не рассуждая об интернационализме, который был в те наши дни незаметным и естественным, как воздух.

Многие знают, что в Дагестане живут испокон веков десятки национальностей и народностей, но мало кто отдает себе отчет в том, что язык общения у всех у них один — русский. Мой друг Гаджи и его жена красавица Анисат по нацио нальности аварцы, но из разных аулов, поэтому, чтобы понять друг друга, они говорят между собой по-русски.

Сейчас можно услышать, что при советской власти была игрушечная, липовая дружба народов. Мой личный жизненный

231

вацлав михальский

опыт это не подтверждает. У нас в мамином дворе жили дети десятков национальностей,

иникто из нас никогда не интересовался ничьей национальностью. Главными были личные качества, только и всего. Я объехал на лошади и обошел пешком и Дагестан,

иЧечню, и Кабарду. Никогда у меня не было в кармане даже перочинного ножика,

иникогда никто не тронул меня пальцем,

ивезде я, как путник, мог рассчитывать на стол и кров.

Япротер глаза и увидел внизу, на древней сцене, видавшей и греческие трагедии, и бои гладиаторов, больничную палату на 10 коек

ина одной из них моего Аду.

И в девяносто один год он ходил, как бывало, туда-сюда по комнате, и всегда у него были дела «в одном месте, у одного человека». В 76 лет он начал строиться и почти построил пять домов. Почему почти? Да потому, что он их никогда не достраивал, продавал, а начинал новый на новом месте. Хорошо помню, что летом я всегда спал в недостроенном доме, с незастекленными окнами, без дверей, но под крышей. Помню золотые полосы света, пересекающие комнату, где я спал и просыпался от того, что рядом, у забора, уверенные, что я сплю, ругались тетя Мотя и наша соседка слева тетя Клава. Ой, как они матюкались за то, что чья-то курица зашла не туда, какими проклятиями осыпали друг друга!

Когда в новые антисоветские времена непечатное слово вдруг стало печатным и даже желанным на страницах газет, книг, журналов,

232

Адам — первый человек

на телевидении и в Интернете, я, хочешь не хочешь, улавливал иной раз краем глаза кое-что, но какие унылые это были потуги на русский мат, какая жалкая, бледная немочь! Точно по Есенину: «А те, под хладным солнцем зреют, бумаги даже замарать и то, как надо, не умеют».

Тетя Мотя и Клава ругались виртуозно,

стаким буйством фантазии, что это был даже уже и не мат, а нечто другое. Когда они наконец иссякали, я опять засыпал, а просыпался, как правило, от елейного, но очень пронзительного голоска Клавы: «Моть, а Моть, ну че ты серчаешь? Иди, я вже самовар вздула». Добрые соседки как ни в чем не бывало садились пить чай, а я вставал ото сна.

Исейчас, когда я смотрел вниз на сцену

сбольничной палатой, в памяти моей пронеслось, как безукоризненно ухаживала тетя Мотя за тетей Нюсей, когда та слегла в тяжелой болезни и лежала несколько месяцев, как следила она за тем, чтобы у тети Нюси не было пролежней.

А в больничной палате на 10 коек умирал мой Ада. Он работал на огороде и лопатой поранил ногу, обратились к врачу поздно, когда началась гангрена. Тетя Мотя дала согласие на операцию. Из милосердия: если и умрет, то хотя бы не в таких мучениях. И вот он умирал. Тетя Мотя сидела на табуретке у его кровати, я и мой брат Володя стояли.

Больные, кто лежал, кто сидел, не глядя в нашу сторону, кто мог выйти из палаты, вышел, чтобы не видеть агонии.

233

вацлав михальский

Мы видели. Ада дышал глубоко, трудно, стонал, порывался подняться, вскрикивал.

Ядаже расслышал:

—Тши…

Показалось, что он хотел сказать мне:

— Тшимайся, дитяка, тшимайся!

На том месте, где раньше круглилась нога, теперь была под одеялом впадина, пустое место.

Ада почти приподнялся на локтях, его еще полные света синие глаза блеснули, но тут же он упал на спину и скоро затих.

Врач констатировала смерть. Она была еще совсем молоденькая, и, когда мы входили в больницу, я видел, как какой-то дядька в белом халате тискал ее в темном углу коридорчика. Она не настаивала на вскрытии, сказала нам очень буднично:

— Бумажки сейчас оформим. Забирайте. И вот мы везли Аду домой, в последний, все-таки достроенный им большой саманный дом, с которого я и Ленка потом даже полу-

чили наследство.

Ввысоком черном небе летела вслед за нами полная ядовито-зеленая луна. Мы везли Аду в кузове грузовика, тетя Мотя сидела

вкабине. Брат говорил, что на мне была белая рубашка, а Ада был накрыт белой простыней и от его тела все еще исходило тепло.

Впамять моего любимого деда Адама я допил последний глоток ракии. Взглянул с высоты на древнюю сцену театра, а там уже не было никакой больнички, никакой луны, никакой бортовой автомашины. На сцене шли фаланги Александра Македонского. Шли

234

Адам — первый человек

строем и все в маленьких серебряных шлемах с высокими гребешками, точно таких шлемах, как я купил на память в Археологическом музее Кавалы. Все воины были маленького росточка, не больше тех вырезанных из газеты солдатиков, которыми я играл, бывало, на лоскутном одеяле.

Вон, кажется, мелькнул впереди голубой плащ самого Александра. Вон прошли гидасписты, не только в серебряных шлемах, но

ис серебряными щитами. Я понимал, что Александр Македонский ведет свое войско на Индию. Вот сейчас они минуют сцену древнегреческого театра, пойдут дальше и дальше, пройдут тем узким песчаным коридором между горами и Каспийским морем, где прошло мое детство, и наконец вступят в Индию, чтобы убить там много-много людей и разгромить индийского царя Пора.

Воинов было не сосчитать, они все шли

ишли, пока в воздухе не запахло гарью отработанного машинного масла и выхлопами сгоревшего бензина. Это в нашем лагере завели автомашину, наверное, дело шло к отъезду. Ветер дул в мою сторону, и на меня пахнуло знакомыми мне с «мальства» запахами бензина, автола, солидола, промасленной ветоши. Запахами гаража, под навесом которого стояло когда-то много полуторок — грузовиков «ГАЗ-АА».

Скрылась из глаз последняя фаланга македонского войска, ушел строй древнегреческих воинов.

Снизу, из нашего лагеря, кто-то махал мне рукой, дескать, давай сюда! Это отвлек-

235

вацлав михальский

ло меня от сцены, а когда я взглянул на нее снова, там уже появился школьный двор, обнесенный крашенным к 1 сентября зеленым штакетником.

Недели две бабушки собирали меня в школу. Ученических портфелей тогда не было, и Бабук сшила мне холщевую сумку с несколькими кармашками. Кажется, тетя Клава, удачно расторговавшись газированной водой с сиропом, принесла из города чернила, чер- нильницу-непроливайку, ручку с перышками. Тетя Нюся сшила мне новую рубашку и новые штаны, потому что Ада «достал» где-то ручную швейную машинку Singer, которой все бабушки были рады, как новому члену семьи.

Весной я тяжело болел малярией и даже не видел День Победы. Помню только, что мне было так холодно и меня так подбрасывало над кроватью, что тетя Нюся чуть ли не садилась мне на грудь. Александр Македонский тоже болел малярией, но в этом, пожалуй, единственное наше сходство.

31 августа меня стригли, обрезали ногти на руках и ногах, купали все в том же пропахшем машинным маслом поддоне картера. С раннего утра 1 сентября все четыре бабушки начали собирать меня в школу. Не участвовал в этом только Ада — он еще с зарей убежал в город «в одно место, к одному человеку».

С тяжелым сердцем двигался я к школе, мне очень не хотелось за забор. В левой руке у меня была холщовая сумка со школьными причиндалами, а правую крепко держала в своей руке тетя Нюся. Слишком хорошо зная

236