Адам – первый человек. Кавказская повесть

Адам — первый человек

иона так же живо и искренне рассказывала им о себе.

Старший в нашей команде Дмитрий Сергеевич не проронил ни слова и почти не поднимал глаз от стола. Не знаю, почему он молчал. А почему молчал я? Да потому, что все это было слишком близко мне — и Дон,

иКавала, и греки. К тому же я еще не отошел от моих вчерашних похождений с их загадками. Но главное было не в этом. Главное было в том, что я ничего не мог рассказать моим коллегам… вот что было главное.

Только через много лет я понял, почему молчал Дмитрий Сергеевич. В каком-то бытовом случайном разговоре с ним (нашим старшим по той Кавальской поездке) вдруг выяснилось, что Дмитрий Сергеевич хорошо знает Соловки, ставшие к тому времени местом паломничества многих наших граждан. Оказалось, что в молодости, перед войной, он шесть лет провел на Соловках в лагере смертников. Потом, в войну, было у него еще восемьсот дней жизни в блокадном Ленинграде. А я-то всегда думал о своем старшем товарище: «Какой благополучный человек! Ничто его не волнует, кроме науки».

XXX

В то лето я чудом окончил десятилетку. Опять же помогла плановая политика во всех областях жизнедеятельности страны, в том числе и в обязательном среднем образовании всех граждан.

171

вацлав михальский

Последний раз меня и Костю-маленького исключили из школы в десятом классе. Можно сказать, исключили почти случайно, почти без вины виноватых. В конце апреля в нашем городе было очень тепло. Я стоял на втором этаже школы у открытого окна в коридоре,

авнизу, на глинистой спортивной площадке, какой-то из девятых классов играл в баскетбол настоящим, новым, тяжелым баскетбольным мячом. Почему-то мой одноклассник и приятель Костя-маленький тоже не был на уроке,

акрутился на баскетбольной площадке. Мяч отскочил в аут, и в ту же секунду Ко-

стя схватил его и кинул мне на второй этаж. Не глядя, что называется, в одно касание, я с силою бросил мяч вниз... Руководящий занятиями по баскетболу физрук стоял спиной ко мне и даже не видел, куда делся мяч, пока не получил им точь-в-точь по лысине. Мало того, что от сильного и неожиданного удара физрук упал, так у него с носа еще слетели очки, и, поднимаясь, он сам раздавил их вдребезги каблуками своих туфель.

4 мая меня и Костю-маленького исключили из школы. Но гороно исключение не утвердило. Там сказали: «Май на дворе, доучивайте болванов, не портите процентовку по успеваемости ни себе, ни нам».

Мы с Костей сложились и дали физруку деньги на хорошие очки. Он почти простил нам случившееся. А деньжата водились у нас с Костей потому, что мы торговали на толкучке женскими чувяками, которые шил папа Кости — знаменитый сапожник Арам Гамлетович.

172

Адам — первый человек

Когда мы торговали на толкучке, среди гвалта и толкотни обменивались репликами о своем будущем, не имевшем никакого отношения ни к десятому «Б», в котором мы как бы учились, ни к толкучке, где мы торговали вкусно пахнущими тонкой кожей чувяками, расшитыми розочками. Я вскользь рассказывал Косте, что стану архео логом и обязательно найду двурогий золотой шлем Александра Македонского, который лежит где-то здесь, в предгорьях Северного Кавказа, тут наши местные отбили шлем у отряда Александра, который специально посылал за шлемом людей из Индии в Македонию; царь надеялся, что если привезут к нему оставленный в Македонии двурогий шлем из чистого золота, то его дела снова наладятся самым чудесным образом. В свою очередь, Костя говорил мне как о деле, вполне решенном, о том, что он будет заниматься космосом и полетит на Луну

иоткроет там кратер, который назовут его именем. Кстати сказать, в то время редко кто говорил о космосе, и даже наш первый Спутник еще не подавал радиосигналы, облетая Землю.

На толкучке я, как сказали бы сейчас, занимался рекламой товара, громко выкрикивая:

— Чувяки с розочками! Чувяки с розочками! Сегодня дешевле, дешевле, чем вчера! Завтра вообще не будет!

Ярекламировал, а Костя вел финансы. Ни до, ни после я не встречал человека, который бы с такой скоростью умел считать деньги, бумажки мелькали между его большим

иуказательным пальцем так быстро, что это

173

вацлав михальский

завораживало и меня, и покупателей. К чести Кости будь сказано, он никогда не ошибался и никто не предъявлял нам ни рекламаций по изделиям, ни претензий по расчетам.

Мы с Костей жили в соседних районах нашего не очень большого города. Познакомились только в начале десятого класса, поэтому у каждого из нас давным-давно были свои закадычные друзья на наших улицах. В те времена вся главная жизнь проходила у детей на улице, и каждый, у кого не было старших братьев, должен был постоять за себя сам. Ни у меня, ни у Кости старших братьев не было — мы сами были старшими братьями. А с Костей нас объединяло как общее дело в виде торговли чувяками с вышитыми бисером или цветными нитками розочками на носках, так и уверенность каждого в своем высоком предназначении, независимо от того, что даже в десятом классе мы все еще оставались двоечниками и оболдуями, абсолютно не заинтересованными ни в каких школьных дисциплинах, оболдуями, казавшимися и нашим учителям, и нашим соученикам полными тупицами.

После школы мы с Костей не виделись несколько лет. Год я отработал бетонщиком на заводе железобетонных конструкций, потом полгода служил на Флоте, потом еще три года в Армии. Демобилизовавшись, я поехал

вМоскву и поступил в университет. Я знаю, что молодые читатели мне не поверят, но

вте времена юноши и девушки поступали

винститут без денег, без всякого блата, хотя конкурсы были очень высокие. На одно место

174

Адам — первый человек

могло претендовать и двадцать, и тридцать, и шестьдесят человек.

На втором курсе я уже обжился в Москве и на ночных разгрузочных работах в речном порту и на железной дороге зарабатывал очень приличные и, что называется, живые деньги, я купил себе светло-зеленое пальто из ГДР, шляпу, костюм, толстый свитер под горло а’ля Хемингуэй, хорошие туфли; как сказала по этому поводу одна моя знакомая девушка: «Наконец-то ты оделся так, как сейчас носят».

И вот как-то под вечер иду я в светло-зе- леном пальто-реглан, с большими медными пуговицами, с поясом, в красном свитере грубой вязки, в серой шляпе, с сигареткой

вуголке рта; иду я, не торопясь, по Тверской, а тогда улице Горького, а навстречу мне шагает

вточно таком же пальто, в шляпе, в свитере грубой вязки, только не красном, как у меня, а зеленом, с сигареткой в уголке рта... мой старый приятель Костя-маленький. Мы остановились как раз напротив углового магазина «Армения». Невозмутимо пожали друг другу руки, а потом я спросил:

— А ты че здесь делаешь?

— А ты че? — вопросом на вопрос ответил Костя.

— Я учусь в МГУ.

— А я в Бауманке, — сказал Костя и красиво сплюнул сквозь зубы, плевать он умел классно.

Мы покурили вместе, как в старые времена, и разошлись, с тем чтобы не встретиться больше друг с другом никогда в жизни.

175

вацлав михальский

Как уже говорилось, в то лето я все-таки окончил среднюю школу и сразу после выпускного вечера поехал от матери из Дагестана в Кабарду к моему любимому деду Адаму

имоим дорогим бабушкам тете Нюсе и тете Моте, убыл, так сказать, на заслуженный отдых. А что делать? В Армию еще рано — тогда призывали в 19 лет. О поступлении в институт

иречи не было — куда мне с суконным рылом да в калашный ряд? Я сказал маме, что побуду у деда до осени, а там вернусь и пойду работать.

Как раз в те дни, когда я приехал к деду, в середине июля, вышел Закон СССР о пенсиях по старости для рабочих и служащих. Все только и говорили, что об этом законе. До этого пенсии получал лишь узкий круг лиц, а тут они становились чуть ли не всенародными, если не считать колхозников, о которых, как всегда, забыли, а вспомнили только почти через десять лет.

— Ада, — сказал я деду, — собирай стаж. — Какой стаж?

— Твой рабочий стаж. Бумажки с печатями, и чем больше, тем лучше.

— Ладно, — согласился мой любимый дед Адам, — попробую. Только мне надо будет смотаться в Ростов и в Таганрог, и в Петровск, и в Темирхан-Шуру.

— Ну и что, — поддержал я рвение деда, — съездишь, ты же у нас скорый на подъем.

— Да, — засмеялся дед, и его синие глаза молодо блеснули, — я скорый.

Недели через две мой любимый дед Адам был готов к отчету. У него все еще сохрани-

176

Адам — первый человек

лись большие-большие деревянные счеты, с замечательными колесиками-костяшками. В нежном возрасте я катался на этих счетах по твердому гладкому глиняному полу нашего саманного дома, того самого, что стоял среди необозримых виноградников между горами

иморем; дома, на пологой двухскатной крыше которого, покрытой в три слоя камышовыми циновками, обмазанными глиной, каждую весну расцветали алые маки, потом желтая сурепка, следом высокие белые ромашки и наконец — все лето, всю осень и до самой зимы стояли на тонких, словно костяных, стеблях нежно-лиловые сухие цветки бессмертника.

Счеты висели на большом гвозде у дверей, на самом видном месте, потому что и дед

иобе бабушки часто пользовались ими, подсчитывая хозяйственные доходы и расходы. И то и другое было: во-первых, они держали дойную корову Ласточку и приторговывали молоком; во-вторых, свинью с поросятами; в-третьих, у них были и маленький огород,

ималенький сад. Так как в те времена мой дед работал сторожем на селекционной станции, фрукты водились у нас в изобилии. Корова Ласточка, конечно, была не такая знатная, как когда-то моя Красуля, но зато исправно телилась каждый год, и бабушки выхаживали телят и телочек; на первое время они даже брали их в дом и нянчились с этими большеглазыми тонконогими существами, как с младенцами. Времянка, в которой мы жили, была турлучная с двухскатной крышей, покрытой черепицей. Турлучная — это значит, что между двух плетней была утрамбована земля, и таким

177

вацлав михальский

образом получились стены нашего жилища, потом его перекрыли не очень толстыми деревянными балками, опираясь на них возвели стропила, соорудили крышу с чердаком, пол которого для утепления выстлали толстым слоем соломы. Времянка была у нас теплая зимой и прохладная летом, ровно посредине помещения соорудили основу основ — печку;

сбольшой плитой, с широкими дымоходами, прогревающими всю печную трубу до потолка, с чугунными заслонками и литыми дверцами для подкладывания дров или угля по мере возможности. Печка с простенком были такие основательные, что фактически делили большую длинную комнату на две равные части. В первой части напротив входной двери помещалась плита, обеденный, он же письменный стол из обрезных досок, довольно толстых, наверное, пятидесятки, несколько венских стульев, две как бы книжные полки на стене, которые сохранились еще

стех времен, когда я жил и учился у деда, да, и еще сундук — старинный кованый сундук, в котором помещалась одежда тети Нюси, тети Моти, когда-то моя, ну, и, конечно, немножко деда Адама; одежда и всякого рода реликвии, вроде фотографий еще царского времени, документов, важных писем и прочее в этом роде.

Ивот, наконец, однажды вечером дед вывалил на чисто выскобленный и вымытый стол большущую кучу бумажек из старого кожаного портфеля, доставшегося ему в наследство от самого Франца, и еще изо всех карманов пиджака. Я открутил посильней

178

Адам — первый человек

фитиль керосиновой лампы, поскольку дело шло к ночи, взял листок бумажки из тетрадки по арифметике и снял с гвоздя счеты, с которыми у меня было связанно так много упоительных минут.

Тетя Мотя, чтобы не встревать в столь важное дело, отсела на сундук, тетя Нюся в то время уже слегла в постель, и из-за печки не было видно кровати, на которой она лежала. Дед никогда не сидел на месте, он и сейчас ходил по нашей длинной узкой мазанке тудасюда, туда-сюда.

— Ада, ничего не получится, — сказал я, закончив кидать костяшки на счетах и записывать цифры на листке из тетрадки по арифметике.

— Почему? — с лету остановился посреди комнаты дед.

— Потому что ты увлекся и собрал 159 лет трудового стажа.

— А сколько им надо? — гневно сверкнув очами, спросил мой вспыльчивый дед.

Это только в газетах и на плакатах тогда писали: «Народ и партия едины». А на самом деле и тогда, и сейчас, и триста, и тысячу лет назад народ всегда говорил о власть предержащих: «они», «им», «эти». Народ в России никогда не смешивал себя с властью. Хотя говорят, что в вой ну единение власти и народа было заметным, что не мешало, например, возить в умирающий от голода Ленинград самолетом из Ташкента персики к столу бывшего тогда там «на хозяйстве» секретаря ЦК товарища Жданова.

— Так сколько им надо? — повторил дед.

179

вацлав михальский

— Им надо двадцать пять лет, — ответил я в тон деду, — можно, конечно, чуть больше, но не 159 — такая продолжительность жизни еще не отмечена среди людей.

— Ну, если ты такой грамотей, сделай так, как им надо, — миролюбиво согласился мой увлекающийся дед.

— Договорились, — сказал я и отобрал из общей кучи нужное количество нужных бумажек.

Как и миллионы других граждан Союза Советских Социалистических Республик, мой дед Адам получил пенсию по старости, хотя

иработал позже этого еще один год.

Ая до сих пор жалею, что не выпросил у него на память те чудные счеты, на которых я, трехлетний, отталкиваясь от глиняного пола босыми пятками, исполнял свою «Фор- мулу-1». Я бы сейчас повесил те счеты у себя на гвозде на даче и любовался ими просто так, даже не подсчитывая убытки — ни свои личные, ни в общенациональном масштабе.

XXXI

Может создаться впечатление, что у меня нет никаких радостных воспоминаний о школе.

Такие воспоминания, конечно же, есть. Одно из них я особенно хорошо помню. В одной из школ на стене гардероба висело объявление: «Выдавать учащимся одежду до окончания уроков категорически запрещается».

Я никогда не мог досидеть в школе до окончания уроков. Обычно мой организм

180