Адам – первый человек. Кавказская повесть

Адам — первый человек

вили ни копейки... Так я и очутился на сборе апельсинов. Зато с вами познакомился — нет худа без добра.

— Я еще раньше тебя из России, — вступил

вразговор Адам, — я в шешнадцатом годе бежал в Персию, там в английской автоколонне работал автомехаником, сначала в Тегеране, потом в Сузах. В прошлом году контракт закончился, я сюда перебрался, купил машину с прицепом, стал думать, как домой...

— А чего тебя понесло к персам? — прервал Адама Степан.

— Так получилось. Я в вице-губернатора стрелял. Потом с парабелюмом лежал три недели в подпольнице. Потом помогли бежать

вПерсию.

— Так ты боевичок? — засмеялся Степан. — Что-то вроде. Сначала одного возил,

потом в другого стрелял, ранил.

— Я что-то слышал об этом деле, — сказал Степан. — Трудно угадать, что дома, но домой хочется. Я иногда лежу и думаю про мой Таганрог, про порт, про мои бывшие ссыпки — и ничего не жаль... а только хочется выйти в нашу степь за город, вдохнуть запахи чабреца, полыни, а там — будь, что будет!

XXIX

Наконец-то я набрался храбрости, решил наполнить свой бокал и пойти поприветствовать воочию моих дорогих Аду, тетю Нюсю, деда Степана, который особенно тронул мою душу своей последней репликой: «Я иногда

161

вацлав михальский

лежу и думаю про мой Таганрог, про порт, про мои бывшие ссыпки и ничего не жаль...

а только хочется вый ти в степь за город, вдохнуть запахи чабреца, полыни, а там — будь что будет!»

Увы, в поллитровом графинчике предо мной не осталось ни капельки ракии. И когда я успел все выпить?! И где тот официант?

— Слушаю, — будто материализовавшись из воздуха, вдруг предстал передо мной черноволосый приветливый официант.

Яркая оранжевая луна, которой мне прежде не было видно из-за навеса над верандой, далеко переместилась в небе, зашла с моей стороны и освещала каким-то странным, как всегда в полнолуние, выморочным светом

игород, и море с широкой мерцающей лунной дорожкой до самого горизонта, и бледное лицо официанта с фиолетовыми глазами. Я качнул на столе пустой графинчик: дескать, надо бы повторить!

— Ракия деликатный напиток, — сочувственно сказал официант, — позвольте принести вам кофе?

Тут я взглянул в сторону второго столика

иобомлел: за ним никого не было... Как это так — только что были тетя Нюся, Ада, дед Степан, я ведь видел их лица, отчетливо слышал каждое слово и вдруг пусто...

— Разрешите кофе? — заботливо повторил официант.

— А вы знаете, что у вас глаза фиолетовые? — спросил я, намереваясь этим вопросом выяснить для самого себя, насколько верно я вижу и вообще соображаю.

162

Адам — первый человек

— Конечно, фиолетовые, — радостно засмеялся официант, — точь-в-точь как у Александра Македонского. Мне часто говорят об этом. Так разрешите кофе?

Убедившись, что я в своем уме, я согласно кивнул головой, и официант тут же дробно застучал каблуками вниз по лесенке. В зале скрипач заиграл сиртаки, и неутомимая молодежь пошла в пляс.

Не сразу, но я все-таки поднялся из-за своего столика и как мог ровно прошел к соседнему углу веранды, куда уже тоже достигал лунный свет.

Все три огарка на керамическом блюде были еще горячие, и расплавленный воск в лунках вокруг тонких черных фитилей еще не застыл. Я макнул указательным пальцем левой руки в одну из лунок свечного огарка и, сильно обжегшись, тут же одернул руку. Так для кого же горели свечи за этим столиком? Так как же это может быть?!

Пришел официант с моим кофе и вежливо спросил:

— Вы что-то там ищите? — Подойдите, пожалуйста.

Официант поставил мой кофе и подошел ко второму столику.

— Если огарки горячие и воск расплавлен, значит, они для кого-то горели? Пощупайте сами: горячие?

— Нет,—тихомолвилофициант,—холодные. — А воск в лунках? Вы не видите этот расплавленный воск? — сказал я по-македонски.

163

вацлав михальский

Официант провел указательным пальцем по лунке того самого огарка, где пробовал воск я, и сказал очень тихо:

— Это не воск, а пыль. Их давно не зажигали.

Мурашки побежали у меня по спине. — Пойдемте пить кофе, — придерживая

меня за локоть, предложил официант. Я повиновался.

Не только ракия, но и кофе в этой таверне был сильный. Я заметно приободрился, но все-таки не решался поглядывать на тот, второй столик. Я и ушел, не взглянув на него, так мне было спокойнее.

Проводив меня вниз по крутым ступенькам, официант спросил, где я остановился,

акогда подошли к дверям на выход из таверны, он скомандовал одному из вышибал, или «битюгов», как называла их в рассказах о Кавале тетя Нюся:

— Проводи. Это наш человек. И не до дома,

адо самого номера, понял?

— Понял, шеф, — услужливо поклонился официанту вышибала и попытался взять меня под руку.

— Не надо, — сказал я ему по-македонски, — я в порядке. Не надо меня провожать.

— Нет, — возразил «битюг», — если шеф сказал, я не могу не исполнить.

— А официант твой шеф? Это он держит таверну?

— Не только таверну. Александр держит всю Кавалу.

— А он Александр? — Да.

164

Адам — первый человек

— Но почему бегает сам за официанта? — Так надо. Александр говорит: тот, кто

не умеет подчиняться, — никогда не будет повелевать, — как «отче наш» отбарабанил вышибала.

Тревожная полная луна светила над морем и портом, над мощенными камнем узкими улочками, по которым мы поднимались к отелю.

Наутро я проснулся, словно ни в чем не бывало, даже голова была ясная, — вот что значит хорошая ракия. А когда умывался, вдруг остро почувствовал боль в кончике обожженного указательного пальца левой руки.

Бирюзовая гладь Эгейского моря под мягким октябрьским солнцем, белые прямоугольники домов, тесной гурьбой сбегающие с невысоких гор прямо к бухте. Зыбко дрожащие в ярких солнечных лучах чуть-чуть белесые и видимые на просвет восходящие потоки воздуха над нагретыми за день терракотовыми черепичными крышами тесно стоящих домов старого города, где одновременно звенят колокола православной церкви и разносится гортанный крик муэдзина.

Кавала была городом задолго до Рождества Христова. Рядом построил город Филиппы отец Александра Македонского Филипп. Здесь бывал сам Александр Великий, прозванный в Азии Искандером двурогим за то, что он надевал в битвах свой золотой шлем с двумя рогами. Да-да, тот самый шлем, что, отправляясь походом на Индию, Александр оставил дома, чтобы в его отсутствие чудесный шлем защитил Родину. Когда в Индии

165

вацлав михальский

дела пошли неважно, суеверный Александр послал домой отряд за своим шлемом-талис- маном, не раз спасавшим его в жестоких переделках. Посланцы благополучно добрались до Македонии, взяли шлем и поскакали назад

ксвоему повелителю в Индию. Поскакать-то поскакали, но где-то на Северном Кавказе разбойники похитили у них шлем, спрятали в неведомом тайнике, и с тех пор многие надеются найти золотой шлем Александра Македонского в предгорьях Большого Кавказского хребта. Да-да, именно тот самый шлем, который я похвалялся разыскать моему приятелю Косте-маленькому, когда мы с ним торговали на толкучке чувяками с розочками. Я похвалялся найти шлем, а Костя-маленький уверенно говорил мне о том, что полетит на Луну и его именем назовут там какой-нибудь кратер. Тогда, в середине семидесятых годов, я еще не нашел шлем Александра Македонского, а Костя-маленький не побывал на Луне. Впрочем, тогда там еще не бывал никто.

Яприбыл в этот славный город-порт на северном берегу Эгейского моря в середине семидесятых годов прошлого, ХХ века.

Написал про северный берег и сам удивился: откуда там север, там же везде юг? Так-то оно так, да не так. По отношению к Москве — юг, а по отношению, например, даже

кближайшему острову Тасос — север. А тот остров Тасос, он же Фасос, всего лишь через пролив, и его длинную, размытую облачной дымкой гору видно с материка невооруженным глазом, и плыть до острова на пароме всего полчаса.

166

Адам — первый человек

Вте времена я жил в сверхдержаве СССР.

Нас везде принимали с почетом и уважением. Сейчас говорят: мол, боялись, вот и принимали. Думаю, что это не вполне так. Гораздо больше резона было бы бояться слабоуправляемую постсоветскую Россию с неотразимым оружием в дрожащих и алчных руках. Но тогда нас уже никто не боялся, потому что в те последние десять лет ХХ века для всего мира мы стали как бы битой картой, отброшенной

вкучу других битых карт поменьше.

Атогда, в семидесятые, меня и еще трех археологов прислали из Москвы в Кавалу, потому что в середине шестидесятых годов там открылся обновленный Археологический музей, претерпевший в войну большой ущерб. Советских специалистов из самых разных сфер деятельности посылали по всему миру помогать местным профессионалам. И везде наших спецов встречали с распростертыми объятиями и благодарностью. Почему нас так радушно встречали? Да потому, что знали по опыту: наши и профессионалы высокого класса, и люди без спеси или каких-то фобий.

Новый археологический музей Кавалы располагался в прибрежной полосе в просторном двухэтажном здании, очень просторном. Как нам сказали, его общая площадь вместе с небольшими открытыми площадками была около пяти тысяч квадратных метров. Нас разместили в удобном чистом домике гостиничного типа здесь же, можно сказать, на территории музея.

Вдень приезда, когда поздним вечером меня привел вышибала портовой таверны,

167

вацлав михальский

я был готов к самым суровым санкциям, вплоть до немедленного отъезда в СССР. Я с трудом держался на ногах, но голова у меня была ясная с перепугу, и я вошел в наш гостиничный домик с суровым смирением всходящего на эшафот.

Мои коллеги еще не ложились спать и обсуждали, где искать меня, горемычного? И тут заявляюсь я, благоухающий выпитой ракией, с пьяной улыбкой на лице, пошатывающийся — понятное дело, что нализавшийся в драбадан, и весело приветствую их поднятыми над головой руками. Вышибала дружески обнимает меня, хлопает по плечу и передает из рук в руки нашему старшему Дмитрию Сергеевичу. И все рады, и все с удовольствием меня прощают!

Мои товарищи заводят меня в большую комнату с четырьмя кроватями.

Я нахожу в себе последние силы, чтобы раздеться, залезаю под одеяло с чистым пододеяльником и ложусь на чистую простыню

иподушку в чистой наволочке. Я счастлив

и«вырубаюсь», едва гасят свет. Замечательная ракия была в той портовой

таверне — утром я проснулся бодрый, полный сил. И никакого похмельного синдрома, ни капельки!

Очень большая, не меньше сорока квадратных метров, и очень светлая комната, в которой разместили нас на ночлег, была пронизана потоками света. Дрожащие золотые столбы пролегли из высоких окон до самых дверей. Я сладко потянулся, подставил закрытые веки солнцу. Перед глазами, словно еще

168

Адам — первый человек

во сне, поплыли видения далеких дней: пес Джи, жеребенок Ви, его мама — белая кобыла Сильва, шакалы с их светящимися в ночи глазами и даже маленький-маленький лягушонок, которого я спас однажды от змеи-медянки.

—Хлопчики, завтрак ждёть! — вдруг раздался за нашей дверью певучий голос моей дорогой тети Моти.

—Сейчас, — бодро ответил ей один из моих товарищей, — десять минут!

Я распахнул глаза и в тот же миг увидел

впотоках солнечного света как бы сотканное из миллионов танцующих золотистых пылинок молодое, но быстро старящееся лицо тети Моти. Не веря своим глазам, я закрыл их, а когда открыл снова, то в солнечных лучах не было ничего, кроме живого, текучего света.

Умываясь, я ощутил боль в кончике указательного пальца левой руки, в подушечке пальца, которым вчера вечером в таверне я пробовал расплавленный воск в лунке свечного огарка, а, как оказалось, пыль. Пыль — не пыль, а палец-то обжег. Вытерев вкусно пахнущим свежестью чистым полотенцем лицо и руки, я потер обожженным кончиком пальца сначала за одним, затем за другим ухом. Так меня тетя Нюся учила: если обжег палец, потри им за ушами — там жир, и все пройдет.

Вчера я обжег палец о холодную пыль, а теперь этот голос тети Моти, только что прозвучавший за дверью: «Хлопчики, завтрак ждёть!» Опять мне чудится? Снова галлюцинации…

Оказалось, что голос тети Моти не галлюцинация. Им обладала встретившая нас

169

вацлав михальский

встоловой черноволосая рослая гречанка средних лет с широкими бровями вразлет

ияркими темно-карими глазами. Наверное, эта женщина исправляла должность сестрыхозяйки нашего гостиничного домика. Нет, она совсем не была похожа на мою дорогую тетю Мотю, ни капельки! Но голос и манера говорить, и сам строй речи были настолько схожи, что меня брала оторопь.

—А вы давно бывали у нас, в СССР? — спросил гречанку Эрато (так она назвалась) один из моих младших коллег.

—Тю-у-у! Та я тутошняя, кавальская! — воскликнула Эрато, точь-в-точь как восклицала, бывало, моя дорогая тетя Мотя. Ее словами, ее голосом, ее жестом мгновенно выброшенных перед лицом пальцев обеих рук: «Тю-у-у!» Когда тетя Мотя так же восклицала «Тю-у-у!»

итакже выбрасывала из разжатых кулаков пальцы, мне всегда казалось, будто она выпускает на волю стремительных маленьких птиц, наверное, воробышков.

В дальнейшем разговоре выяснилось, что Эрато родилась в Кавале в 1923 году, что ее мама русская — «от хохлов ушла к казакам не пришла», что в 1920 году она бежала «с Дону» с мужем и двумя малыми детьми — дочкой Катериной и сыном Дмитрием. Муж погиб

впути, а дети и она сама прибыли в Кавалу хотя и больные, и голодные, но, слава богу, живые. Эрато ее мама родила от второго мужа — грека, который и помог ей воспитать

ивырастить всех троих детей.

Мои словоохотливые младшие коллеги расспрашивали гречанку с живым интересом,

170