Адам – первый человек. Кавказская повесть

Адам — первый человек

мирунепотому,чтоихосновалотецАлександра Македонского,апотому,чтоприФилиппахвоктябре 42 года до нашей эры произошла битва двух крупных римских армий: с одной стороны — либералов, а с другой — консерваторов. Победили либералы, в результате чего, как это всегда бывает, хоть и плохонькая республиканскаявласть,хотьиплохонькая,нодемократия, были заменены единоличным управлением императора.

Пригревшись на солнышке и поглядывая вниз на заметенную светлым песком сцену, я вяло думал обо всем понемножку, абрикосовая ракия сопутствовала моим размышлениям. Я думал о гречанке Эрато, говорившей голосом и словами тети Моти, а спевшей мне песню тети Нюси; о моем деде Адаме, который, как и мама, тоже был уже не на Земле, а в земле; об Александре Македонском, который только из-за своего дурного настроения, вызванного болезнью и смертью любимого друга Гефестиона, приказал четвертовать лечившего того врача и вырезать в один день десять тысяч безоружных мужчин, беззащитных женщин, стариков и старух, детей и младенцев — все племя косеев. Всех без разбору и без малейшей вины перед ним — Александром Великим.

Ив чем, спрашивается, его величие?

Вдикой жестокости? Выходит так, что если хочешь остаться в памяти людей на века — пролей реки человеческой крови, пролей как можно больше… К тому времени я много чего прочел об Александре Македонском, и он уже не представлялся мне героем. Хотя в те вре-

211

вацлав михальский

мена я еще не знал стихов великого русского поэта Георгия Иванова:

Рассказать обо всех мировых дураках, Что судьбу человечества держат в руках? Рассказать обо всех мертвецах-подлецах, Что уходят в историю в светлых венцах? Для чего?

Тишина под парижским мостом. И какое мне дело, что будет потом?

Чуть больше года прошло после смерти мамы. Это совсем не тот срок, когда сын или дочь выходят из-под невидимого посторонним, но постоянно ощущаемого осиротевшими того прозрачного колпака оцепенения души, что накрывает их с первого дня и держит нерушимо года три.

Вдетстве, отрочестве, ранней юности

ябезусловно любил мою ласковую, красивую, умную маму, но виделись мы редко, потому что в основном я жил у Ады, так что настоящего родства душ в те времена у нас не было. Наверное, это родство началось между нами с того дня, когда пришло казенное письмо об отце с лиловым штампиком и мама рассказала мне всю правду.

Что касается всех четырех моих бабушек, то я любил их всегда, сколько себя помню.

Адеда Адама?

Во-первых, не деда, а Аду. Во-вторых, он всегда был для меня важнее всех, точно так же, как и я для него.

«Дитяка хце! (Ребенок хочет!); «Тшимайся, дитяка, тшимайся!» (Держись, ребенок, держись!». Вот те два главных, определяющих положения, которых всегда и неукос-

212

Адам — первый человек

нительно придерживался в отношении меня Ада. Он верил в меня безраздельно, безоговорочно, всегда подбадривал и был на моей стороне во всех случаях жизни. И когда

ятрех-четырехлетний купался в саманных ямах и к ужасу бабушек мог явиться домой нагишом, потому что, прежде чем прыгнуть в яму, я снимал свои короткие штанишки, почему-то всегда болтавшиеся на одной помоче. И потом, когда меня отдали в школу и первые четыре года обучения, мягко скажем, я не блистал успехами, а в более старших классах вообще стал позором семьи, чем и прославился даже в педагогическом мире. И потом, когда вместо того, чтобы, как все приличные дети, поступить в институт,

япоступил на завод железобетонных конструкций по специальности «хватай больше — кидай дальше». И потом, когда я пошел служить в армию и из-за своего нерадения и вспыльчивого характера как следует познакомился с гауптвахтой, даже с одиночной камерой. И когда вдруг, на удивление всем моим бывшим учителям, всем родным и знакомым, всем, кроме Ады, я оказался студентом Московского университета.

Ада торжествовал, его синие глаза блистали, а все остальные недоумевали или говорили от всей души: «Дуракам везет», или «Наглость — второе счастье», или «Этот везде протырится».

Мне мало чего жаль в прошедшей жизни. Но, конечно, обидно, что мой Ада не увидел, как я «протырился» в московские профессо-

213

вацлав михальский

ра, притом еще вполне молодым человеком, слегка за тридцать.

С младенчества Ада вселял в меня надежду на мои будущие успехи. Он всегда играл со мною на повышение. И у меня нет сомнений, что эта его игра (а Белый Адась был крупный игрок) очень помогала и помогла мне в жизни.

Ада никогда не читал мне нравоучений. Всегда прощал мои шалости и ошибки. Но в то же время он никогда не ласкал меня, даже не гладил по голове. Ада всегда относился ко мне как к ровне, и я всегда чувствовал его абсолютную веру в меня, его готовность положить за меня даже жизнь и то удивительное равноправие между нами, которое раз и навсегда учредил Ада. Наверное, с точки зрения элементарной педагогики он был плохой воспитатель, а по мне — в самый раз. Наверняка, не будь Ады, я вырос бы совсем другим человеком.

XXXVIII

Хороший напиток абрикосовая ракия, хоть

икрепче водки, но такой ароматный, что

изакусывать не надо. Тем более что я три часа провел в застолье. Теплынь в Филиппах, красота, а у нас в Москве дождь со снегом и темень. Эта вечная темень, когда полгода проходят в ночи, а на белый день выпадают считанные часы. Я был благодарен судьбе за то, что она подарила мне нечаянную радость побывать в Греции, а точнее,

214

Адам — первый человек

вот здесь, между Кавалой и Филиппами, где

вапельсиновой роще однажды промелькнул и завязался в клубок сам шанс моего появления на свет Божий.

Не знаю, кто как, а я мало думаю. Не назовешь ведь размышлениями: «А не поесть бы?», «А не позвонить ли Даше?», «А погода поворачивает на зиму», «Симпатичный человек этот Коля», «Когда же наконец будут гранки?» и так далее, и тому подобное, — все то, что не зря принято писать сокращенно: и т.д., и т.п. Это я к тому, что очень редко вылезаю из скорлупы текучки и поднимаю голову к небу, не только в прямом, но и в переносном значении этих слов.

Анебо над руинами Филипп стояло голубое, высокое, чистое, с одним маленьким белым перышком на Севере. Но и это одинокое перистое облачко никак не мешало величию небосвода, а скорее, даже подчеркивало его глубину и то ощущение вечности, которое почти непередаваемо словами, лучше о нем просто намекнуть, что я и делаю.

Глядя в небо, я думал о маме, день рождения которой отмечал здесь и сейчас на вершине амфитеатра. Думал об Аде, вспомнил, какой отважный, нет, не просто отважный, а, как бы сказать… наверное, невероятно дерзкий был он человек. Вспомнил, как однажды, после войны, когда мне было лет семь, мы с Адой ранним весенним утром почему-то сначала оказались на железнодорожном перроне, где не было ни души и сильно пахло мазутом, а потом вошли

впереполненное здание вокзала, широкие

215

вацлав михальский

двери которого стояли распахнутые настежь. Что это был за город, что за станция? Я не помню. Помню, что зал был немаленьким, с высокими сводчатыми потолками, с пузатым баком для кипятка, который, как я и тогда знал, назывался титаном. А к тому титану была прикручена на цепи помятая алюминиевая кружка, чтобы народу было веселей и надежней разливать кипяток по своим посудинкам, чтобы народ-победитель ни в чем себе не отказывал, жил широко.

Справа от входа в здание вокзала, внутри него, помещался буфет и при нем ярко накрашенная смазливая буфетчица, с которой поддерживали светский разговор два железнодорожника и один милиционер. А пассажиров было в зале битком. Одни дремали, тесно сидя на широких скамьях с высокими спинками, другие вповалку спали на полу. Духота, спрессованные запахи разнооб разного пота, выкуренных перед сном цигарок, несвежей одежды, переработанного десятками спящих в тесноте людей воздуха, были такие, что, казалось, все, вместе взятое, можно черпать совковой лопатой и выбрасывать вон как несъедобный кисель.

На стене перед нами, довольно высоко, почти под потолком, тускло светились давно не мытые окна. Окон было семь — шесть со стеклами и одно выбитое, через него-то и проникал основной свет и потоки свежего воздуха. Холодного воздуха раннего весеннего утра, который, как известно, тяжелее воздуха теплого, а значит, стремится вниз.

216

Адам — первый человек

Справа от нас с Адой были буфет, буфетчица и ее собеседники, а на стене слева висели два огромных портрета генералиссимуса — один в штатском, другой в военном.

—Ты смотри, как этого стали часто вешать! — ткнув указательным пальцем в сторону портретов, громко сказал мне Ада. Говорят, что интонация несет в себе 60% информации, думаю, в этом случае их было гораздо больше.

Вжизни почти каждого человека бывают происшествия, близкие к сверхъестественным, мистическим, необъяснимым с точки зрения линейной логики.

Именно такой случай произошел тогда на вокзале.

Как во сне, только что битком набитый вокзал опустел.

Первой исчезла смазливая буфетчица, наверное, спряталась в своей подсобке. Как сквозь землю провалились оба железнодорожника. А милиционер, вдруг засвистев

впереливчатый свисток, пулей вылетел на перрон. Как-то необъяснимо быстро прошмыгнули в открытые двери вокзала и только что дремавшие, и только что спавшие пассажиры вместе со всеми своими пожитками.

Невероятно, но вдруг мы с Адой остались одни в пустом зале, непостижимо пустом.

Я испугался. Ада увидел это и сказал, подмигнув мне сразу обоими синими глазами:

—Тшимайся, дитяка, тшимайся!

Вразбитое окно влетела ворона, спланировала на буфет, с куском черного хлеба

вклюве взмыла к потолку и вылетела на волю

217

вацлав михальский

через то же разбитое окно. Как я сейчас понимаю, ворона не в первый раз проделывала этот номер. Вороны живут триста лет, а естьто каждый день надо.

Я засмеялся, проводив взглядом ворону. Вождь в штатском и вождь в военном смотрели на меня со стены одинаково ласково, но с явным пониманием текущего момента. Ада взял меня за руку, мы вышли из вымороченно пустого вокзала и пошли по перрону к выходу в город. Попадавшиеся на нашем пути люди отворачивались от нас или вообще поворачивали обратно от того места, куда шли. Даже милиционер побежал назад и опять затурчал в свой переливчатый свисток, как будто там, куда он бежал, что-то

случилось.

Я хотел спросить Аду, почему все убежали из вокзала и теперь убегают, но, во-первых, меня отвлекла ворона, а во-вторых, в сандалик попал камушек и я приостановился, чтобы выковырять его из-под ступни.

Это сейчас я понимаю, что тогда в вокзале всех как ветром сдуло с перепугу, с огромного леденящего душу страха, который вселили во всех них слова Ады, обращенные к дважды повешенному вождю, а в особенности его интонация. Все не умом, не сердцем, а, наверное, спинным мозгом решили, что мой Ада или сумасшедший, или провокатор. И никто не захотел участвовать ни в сумасшествии, ни в провокации. Никто не захотел быть даже косвенным свидетелем того или другого.

218

Адам — первый человек

Мой дед по отцу Адам был человек не только бесстрашный и безрассудный, но и как бы заговоренный от скорой смерти.

За всю жизнь я встречал пока только двух таких людей.

Первым был тихий бухгалтер Николай Иванович, который пять раз бежал из обычного немецкого плена, а в шестой бежал из Освенцима. Прибежал на Родину и снова очутился за колючей проволокой, чтобы успешно сбежать и из нашего лагеря.

Вторым был знаменитый при советской власти главный банкир СССР, который, будучи двадцатитрехлетним лейтенантом и, кажется, командиром разведроты, вызвал огонь на себя, и тот клочок земли за Вислой,

всередину которого он влез и где располагался полк эсэсовцев, четыре часа утюжили наши штурмовики, а перед этим два часа вела артподготовку наша тяжелая артиллерия. Там было уничтожено и выгорело все, а Владимир Сергеевич остался жив-здоров и даже без единой царапины, только один погон ему оторвало, левый.

Ав 1960 году, когда над страной навис голод, он поехал в Америку закупать хлеб. Торговался две недели. Продавцы свезли

впорты Америки и Канады сотни тысяч тонн зерна, погрузили его на корабли. Американцы знали, что русским деваться некуда — купят, не сдыхать же им с голоду… Корабли были готовы к отплытию. А невысокого роста, худощавый и тогда еще сравнительно молодой Владимир Сергеевич вдруг посреди третьей недели торга закрыл свою кожаную папочку

219

вацлав михальский

с гербом СССР и тихо сказал по-английски, но с американской простоватостью:

— Все, ребята, по этим ценам я не беру. Есть другие варианты. Я уезжаю.

Закрыл папочку и не спеша вышел из высоких переговоров и действительно в тот же день улетел в Москву.

Тогда лететь до Москвы было сутки. Переполох среди продавцов начался

неописуемый.

Разгружать корабли и вести зерно обратно по месту было себе дороже. И тогда они начали продавать пшеницу чуть ли не по цене половы. И биржа все проглотила, то маленькими, то большими кусками.

Конечно, американская разведка не дремала, конечно, они все прослушивали, но ничего не услышали. И тогда американцы решили, что, значит, у русских есть какие-то сверхсекретные каналы связи — запустили же они спутник. Никому и в голову не могло прийти, что без согласования с Хрущевым, а то и без решения Политбюро один человек может взять на себя всю полноту ответственности и отказаться от закупки зерна на грани надвигающегося на страну голода. Все решили: не может. А он взял. И когда Владимир Сергеевич долетел до Москвы, оставленные

иозадаченные им люди скупили весь хлеб по бросовым ценам. А Владимир Сергеевич остался жив-здоров, его не только не расстреляли, но даже оставили на должности

инаградили орденом. А ведь чуть что пойди не так удачно — могли расстрелять за милую душу.

220