Адам – первый человек. Кавказская повесть

Адам — первый человек

не подтвержденная, но и никем не опровергнутая) о том, что тунгусский метеорит вовсе

ине метеорит, а один из опытов Теслы, который хотел послать огромный сгусток энергии в Северный Ледовитый океан, но чуть-чуть промахнулся.

Хотя в той дуге, что замкнула меня возле портовой таверны, была, как мне тогда показалось, да и сейчас кажется, не одна только энергия пронесшегося тысячи километров электрического заряда, но и много чего еще. Например, движения времени. Да-да, невероятно стремительное движение сотен и сотен лет навстречу друг другу. В этом встречном калейдоскопе промелькнули передо мной

илица моих бабушек, и деда Адама, и как будто бы Франца, а потом моего деда Степана, которых я никогда не видел, и белое молодое лицо Александра Македонского с фиолетовыми глазами, и дедушка Дадав в стареньком бешмете, который неправильно вытер бритву о портрет вождя, и погибший на войне с немцами молодой пастух Алимхан, и мертвый дядька в канаве, и персидский царь Дарий, еще не убитый в бою с войсками Александра, еще повелевающий под сенью шелкового шатра десятками тысяч своих воинов на колесницах

ипеших, и милиционер на мотоцикле харлей, который приезжал за моим дедом Адамом,

имоя корова Красуля, и жеребенок Ви, и пес Джи, и маленький-маленький лягушонок, которого я спас от гадюки, и она его не съела.

До сих пор не знаю, терял я тогда сознание или нет, но хорошо помню, что, как только пришел в себя, сразу шагнул за порог

151

вацлав михальский

портовой таверны, той самой, где в 1923 году решили возвращаться в Россию мой дед по матери Степан Григорьевич, дед по отцу Адам Степанович и тетя Нюся.

Я вошел в таверну, и начался один из самых необыкновенных вечеров в моей жизни.

Едва я ступил за порог той таверны, как на меня нахлынули запахи жаренной на углях баранины, укропа, петрушки, базилика, свежеотваренного парящего рака, только-только вынутых из печи хлебных лепешек с восхитительным духом их подрумяненных корочек и, как бы поверх всего этого, ароматы сливовой, виноградной, персиковой, абрикосовой ракии, а по-нашему — самогона, оттенки в запахах которого я, как истый южанин, отличал безошибочно.

Два стоявших в дверях большущих парня, или, как называла их в своих рассказах о Кавале тетя Нюся, — «битюга», радушно указали мне кивками коротко стриженных голов в глубь полутемной таверны, где, несмотря на ранний вечер, за столиками сидело уже порядочно посетителей. Тут скрипач заиграл танец сиртаки, и молодые моряки и нарядные девушки пошли в пляс прямо посреди таверны.

Ко мне подошел щеголеватый официант, я дал ему небольшую купюру, которую он ловко спрятал под фартук и почтительно склонил черноволосую голову, набриолиненную по тогдашней моде.

— Я не танцую. Может, найдете уголочек в тихом месте? — спросил я по-гречески.

— Да, у нас есть такой уголок на верхней веранде. Сейчас там свободно и весь порт

152

Адам — первый человек

перед глазами. Я позабочусь — вам никто не помешает, — так же по-гречески ответил мне официант.

— Спасибо. Хочу вспомнить молодость, — сказал я по-македонски.

— О-о! — расплылся в улыбке официант. — Приятно слышать от вас мою родную речь. Пойдемте наверх, и вспоминайте, сколько душе угодно, — сказал официант помакедонски, и я последовал за ним наверх по узкой лестнице.

— Вы славянин? — Я русский.

— О-о, русский! Тогда вы знаете, что мы тоже воевали в эту войну против немцев.

— Конечно, знаю.

С крохотной открытой веранды, на которой стояли теперь два столика, были хорошо видны порт, и город, сбегающий с гор к порту, и выход в Эгейское море.

Официант рекомендовал плов «Александр Македонский» и большое блюдо разных салатов и закусок.

— Плов придется подождать, — приветливо улыбаясь, сказал официант, — но салаты и закуски на любой вкус.

Электричества на верхней веранде не было, зато на маленьком синем керамическом блюде стояли три свечных огарка, официант ловко зажег их от своей зажигалки, так что ужин получился при свечах.

— У вас хорошая ракия?

— Не только в нашей таверне, но и во всей Кавале очень хорошая ракия, — горделиво

153

вацлав михальский

отвечал официант. — Есть из сливы, из винограда, из абрикосов, из ...

— Да, я чувствую по запаху, — прервал

яофицианта. — Принесите графинчик абрикосовой, она выдержана в бочках?

— А как же? В дубовых бочках, двенадцать лет.

— Жду.

Скоро проворный официант принес ракию и воду, затем большущее керамическое блюдо, уставленное посудинками с разнообразными закусками и салатами.

Оставшись один на маленькой веранде,

яначал свой ужин при свечах с того, что налил себе бокал абрикосовой ракии и, подняв его перед собой, тихо произнес, глядя на второй столик с тремя пустыми стульями вокруг:

— Вот я и приехал в вашу Кавалу, дорогая тетя Нюся, дорогой Адам, дорогой дед Степан. Светлая Вам память!

Явыпил до дна бокал ароматной сорокапятиградусной ракии и не стал закусывать, чтобы не портить послевкусия.

Тихо было в древнем македонском порту Кавала. Приветливо мерцали в бухте слабые желтоватые огоньки расположившихся на ночлег малотоннажных корабликов и буксиров. Иногда в глубине гавани, где-то в скрытой от глаз дальней ее части раздавалось слабое металлическое лязганье и едва слышные голоса матросов. Я понял, что это выбирают якорную цепь — какой-то кораблик, на ночь глядя, выходит в море.

Пока под второй бокал ракии я пробовал вкусные закуски, корабль, на котором выби-

154

Адам — первый человек

рали якорную цепь, плавно вышел из бухты в светящееся под луной открытое море. Невольно провожая кораблик глазами и слушая удаляющийся шум его двигателей, я думал

ивспоминал обо всем понемногу. О шакалах с их светящимися в ночи зелеными глазами, о моем любимом псе Джи, о жеребенке Ви, о том, как много лягушек, ужей, змей-медянок жило на берегах нашей заросшей ежевикой канаве, о том, как я не любил учиться в школе, а точнее, в школах, о загадочном Франце, которого я никогда не видел, о камнях-близне- цах — здесь, у таверны, и возле саманного дома моего детства, на крыше которого каждой весной расцветали алые маки. Конечно, я захмелел, два бокала сорокапятиградусной ракии делали свое дело. В голове у меня приятно шумело, кораблик в море чуть приплясывал перед глазами, становясь все меньше и меньше. Мельком я подумал даже о том, что пьянство, пожалуй, единственный грех, которые наши советские власти прощают с удовольствием

исочувствием. Так что бояться мне нечего, тем более что это моя первая загранпоездка. Простят — хорошо, а и не простят, бог с ним! Уж очень мне хотелось отпустить тормоза, и я их отпустил, наливая себе третий бокал под плов «Александр Македонский».

Поставив передо мною плов и пожелав приятного аппетита, официант дробно застучал каблуками вниз по лестнице в основной зал таверны, где вдруг наступила тишина, а через секунду скрипач заиграл чардаш Монти. Звуки знаменитого чардаша доносились до меня приглушенно, я подумал, что, наверное,

155

вацлав михальский

музыку заказал какой-то венгр, хотя и не обязательно, она ведь достаточно известна в мире.

Плов «Александр Македонский» оказался, что называется, так себе. Только мясо и рис выкладывались на тарелку отдельно, а не смешанные, как обычно.

Как говорят у нас про водку: «первая стопка колом, вторая — соколом». Так же и у меня третий бокал ракии выпился как бы сам собой. А скрипач все наяривал чардаш, на душе у меня защемило, перед глазами чуточку поплыло — я почти не различал кораблик в море, наверное, он уходил или уже ушел за линию горизонта.

— Табак повез в Марсель, — вдруг раздалось из-за второго столика в дальнем темном углу маленькой веранды.

— Почему вы думаете — табак, Степан Григорьевич? — спросила тетя Нюся.

Я сразу узнал ее по голосу и по очертаниям лица в темноте веранды.

И тут на керамическом блюде за их столиком, будто сами собой, зажглись три свечных огарка. В ту же долю секунды я увидел молодое лицо моего любимого деда Адама, его ярко взблескивающие при зажженных свечах глаза, полные жизни и света. Я сразу понял, что второй мужчина за столиком мой дед по матери Степан — широкоплечий, большой человек, очень большой — именно таким я всегда и представлял моего двухметрового деда Степана Григорьевича. А тетя Нюся была такая же, как всегда в моей памяти, только очень молоденькая.

156

Адам — первый человек

Так и недопив четвертый бокал ракии, я весь обратился в слух и внимание, нисколько не задумываясь над тем, галлюцинации это или явь.

— Хорошо греки готовят, вкусно, — сказала Анна.

— Я с мальства ихнюю еду знаю. Что вкусно, то вкусно, — поддержал ее Степан, — у себя в Таганроге я начинал с мальчиков на побегушках у грека Демантиди.

— Да ты что?! — воскликнул Адам. — И моя жена Маня работала у него старшей гувернанткой, только в ростовском доме, на Садовой.

— Точно, у него было два больших дома: один в Таганроге, а другой в Ростове, поближе к губернскому начальству, — сказал Степан. — Старшей гувернанткой?

— Старшей.

— Так не Мария ли Федоровна? — Она.

— Красивая женщина, — сказал Степан и, бросив взгляд на мгновенно увядшую Анну, добавил: — Ты, Нюся, не тушуйся. Что красавица Мария Федоровна, то и спору не может быть, а и ты у нас хороша, да еще совсем молоденькая!

— Мир тесен, — смущенно сказала Анна.

— Под плов «Александр Македонский» пьем, — заметил Степан, — Александр Филиппович до самой Индии дотопал, а нам-то пройти совсем чуть-чуть, тысячи полторы верст, это на ихние европейские километры немного больше двух тысяч. К осени дома

157

вацлав михальский

будем, говорят, у нас жизнь налаживается. Золотые червонцы выпускают.

— Дай бог, — проникновенно сказала Анна. — Я в этой Кавале застрял случайно, — сказал Степан, — а тем более на сборе апельсинов. Считай, шесть лет прожил в Салониках, дожидаясь сыночка моего посаженого Демантиди. Ну, это длинная история, по дороге домой как-нибудь расскажу. А в Кавалу я прибыл закупить кораблик табаку, отогнать его в Варну, там сбыть и налегке, но с деньгами отплыть

в Одессу — такой был план, но...

— А если сразу гнать табак из Кавалу в Одессу? — прерывая Степана, с неожиданным интересом спросил Адам.

Оранжевый круг полной луны поднялся высоко в чистом небе и ярко освещал окрестности: тусклые огоньки городских домов, сбегающих с невысоких гор к порту, и сам порт, и море, светящееся под луной, и лунную дорожку от гавани чуть ли ни до самого горизонта. В полной тишине было слышно, как где-то в верхних кварталах Кавалы плачет малый ребенок.

— Александр Филиппович здесь бывал, может, как раз на месте этой таверны, где сидим, — прервал долгую паузу Степан, — бывал он, а теперь мы — вот что удивительно!

— Знакомый? — спросила Анна.

— Чтоб с ним познакомиться, я опоздал родиться, — засмеялся Степан, — ну, а по существу, родственник, если учесть, что в четырнадцатом поколении все люди — братья.

— А почему в четырнадцатом? — спросила Анна.

158

Адам — первый человек

— Не знаю, так говорил старик Демантиди. Александром Филипповичем я называю Александра Македонского. Папаша у него был Филипп — царь македонский.

Адам молчал, потому что ни про Александра Македонского, ни про его отца Филиппа, ни про Пушкина, ни про древний город Кавалу сказать ему было нечего.

Я знал, что Степан, хотя и окончил всего лишь церковноприходскую школу, был человеком весьма образованным и начитанным. Он был из тех, кого приятно называть самородками, кто способен получить образование

ибез университетов — самоучкой.

Ачто касается Адама, то он, хотя и окончил каким-то чудом реальное училище в Ростове, а потом очень редкие в конце XIX — начале XX века Высшие двухгодичные курсы автомобильных механиков, был далек от образованности в ее широком смысле. Книг он не читал, предпочитал им живое действие окружающей жизни, которую он всегда чувствовал очень остро и в которой всегда был готов на риск, иногда просто ради самого риска. По существу, он был фаталист до мозга костей, из тех счастливчиков, что не боятся вызвать огонь на себя и при этом выходят из переделок без единой царапины.

— Так что, в Одессе можно взять три цены за табак? — вернулся к разговору Адам. — А может, тот табак можно до Варны довезти на машине? Машина у меня хорошая, там ее

ипродадим.

— Не знаю, — Степан задумался и, вдруг оживившись, добавил: — А если повезем ма-

159

вацлав михальский

шиной, то можно и по пути все продать. Табак

входу, — на отраву люди денег не жалеют.

Внаступившей тишине было слышно, как снова пошли в пляс на первом этаже таверны, как сладостно взвизгивает скрипка и бьет барабан.

— А ты чем занимался в России? — спросил Степана Адам.

— С мальчиков служил у Демантиди на ссыпках. Потом он дал мне свое дело и женил. Потом у меня были свои ссыпки, и я стал купцом второй гильдии. В пятнадцатом году мой посаженый отец Сократ Демантиди умер, и все перешло к его родному сыну — оболтусу Фемистоклу, который ненавидел меня с мальства за то, что отец всегда ставил меня ему

впример. В шестнадцатом я разорился до тла, и Фемистокл позвал меня к себе управляющим. Как управляющий я и погнал в феврале семнадцатого года караван из семнадцати сухогрузов с отборной твердой пшеницей

вСалоники. Фемистокл прислал весточку, что возвращаться в Россию с деньгами пока нельзя, а надо ждать его в Салониках. Вот я и ждал почти шесть лет. Деньги разложил по надежным банкам, сам занялся работой сначала

впорту по оценке зерна, потом табак гонял из Кавалы в Марсель. В этом году, наконец, добрался из России Фемистокл, я ему отдал честь по чести и подался сюда, в Кавалу, чтобы закупить кораблик табаку. Деньги были с собой живьем, на этом я и попался. Как сидел

вкабаке, помню, как цыганам музыку заказывал, помню, а потом — провал... Очнулся утром в канаве, башка трещит, денег не оста-

160