Адам – первый человек. Кавказская повесть

Адам — первый человек

Стех пор в моей жизни еще бывали случаи, о которых я никогда никому не рассказывал. Бывали, но очень немного.

XXVI

Мой дед по матери Степан Григорьевич был двухметрового роста, плечист и силы недюжинной. В шестьдесят лет, накануне Большой войны, он работал грузчиком в Таганрогском торговом порту и носил по хлипким трапам по два мешка сразу — один на левом плече, другой на правом. Обычно это были мешки

сзерном, иногда с солью.

Сумственной силой у деда Степана тоже все было в полном порядке: он легко перемножал в уме двух- и даже трехзначные числа, говорил, читал и писал на русском, греческом и немецком языках, владел также разговорным французским, испанским и македонским. Университетов дед не кончал, а прошел обучение лишь в церковно-приходской школе.

Сдвенадцати лет он поступил работать «в мальчики» на ссыпку, а говоря сегодняшним языком, на элеватор к греку Сократу Демантиди. Грек был купец первой гильдии, миллионщик и большого ума, но более важным своим достоинством он считал то, что пел в церковном хоре, а главное, в Таганрогской опере — таковая, увы, была, да сплыла. Крупный, тучный грек обладал драматическим тенором редкого тембра, редкой силы и красоты. Вспоминают, что когда сладкоголосый Сократ пел ариозо Германна в «Пиковой даме» — «Прости небес-

131

вацлав михальский

ное созданье, что я нарушил твой покой...», отдельные барышни и их маменьки лишались от восторга чувств. В те времена в приличном обществе для дам и девиц лишаться чувств от восторга было в порядке вещей.

В тот августовский день 1879 года, когда родился в Таганроге мой дед Степан, Антон Чехов со стипендией городской управы на пять лет обучения медицине в Московском университете отправился в первопрестольную. А когда мой дед Степан поступил «в мальчики» к сладкоголосому греку Сократу, Антон Павлович Чехов уже стал знаменитым русским писателем. К тому времени он уже написал «Степь», «Скучную историю», «Палату № 6», получил Пушкинскую академическую премию, успел предпринять путешествие на Сахалин.

Перед тем как уехать в Москву, юный Антон Чехов прожил в Таганроге один-оди- нешенек с 16 до 19 лет. Он был завсегдатаем Таганрогской оперы, а значит, не мог не слушать Сократа, но письменных свидетельств по этому поводу нет. Те три года одиночества юного Чехова навсегда остались самыми таинственными в его короткой жизни. Не только о Сократе, но и о себе самом той поры нет у Чехова никаких письменных свидетельств. Если бы в жизни людей не было тайн и необъяснимостей, то в ней было бы гораздо меньше радостей и смысла.

А когда Чехов учился в университете, то на медицинском факультете там преподавали такие светила, как Склифосовский, Остроумов, Захарьин, Эрисман. Известно, что Антон

132

Адам — первый человек

Чехов посещал также лекции знаменитого историка Ключевского.

Почему, вспоминая моего деда Степана Григорьевича, я невольно вспоминаю о Чехове? Не знаю, может быть, потому, что мой дед Степан, и моя мама, и мой отец, и я — уроженцы Таганрога, в котором, кстати сказать, я не был никогда в жизни после того как годовалым убыл оттуда с мамой и моей старшей сестрой Ленкой к деду Адаму. Почему ни в юности, ни в зрелые годы, да и вообще никогда мне не хотелось побывать в Таганроге? Не знаю. Наверное, потому, что я сначала инстинктивно, а потом осознанно не хотел разрушать тех семейных историй и мифов, которые запечатлелись в моей душе с детства и юности. Пусть эти истории были зыбкие и туманные, со многими недомолвками, но я с ними вырос и дорожил ими. Так было у меня не только с Таганрогом, но и с теми городами и весями, где прошли мое детство, юность, молодость. Всего лет двадцать или двадцать пять назад я прочел роман американца Томаса Вулфа «Домой возврата нет». Именно так: домой возврата нет.

До того как я ушел служить в Армию, моя жизнь складывалась таким образом, что лет до 14 я постоянно жил у деда, а затем также постоянно курсировал от переехавшего в Кабарду деда к матери в Дагестан, а при первом удобном случае вновь к любимому деду. В отношении меня у моего деда Адама во все времена оставалась одна и та же позиция: «дитяка хце».

133

вацлав михальский

Кстати, хочу заметить, вот сейчас написал слово Армия с большой буквы и подумал: а почему я так написал?

Наверное, потому, что в моем сознании Армия навсегда осталась чем-то хотя и то- мительно-трудным, но очень высоким и спасительным. В свое время я три с половиной года прослужил на Флоте и в Армии, и в моем личном опыте не было того, что сейчас называется глуповатым словом «дедовщина», и матери не рассматривали возможную службу своих сыновей как надвигающуюся беду и не старались изо всех сил отвести ее от своего ребенка.

Нет, в мои времена каждая мать надеялась на Армию:

«...и слава Богу, не сопьются, И твой болван и мой бандит Домой с профессией вернутся».

Я много лет помню эти стихи моего друга, наверное, потому, что на момент их написания, они были очень правдивые.

Но я отвлекся, а речь ведь была о моем деде по матери Степане Григорьевиче. В детстве я не знал о нем ничего. Когда пришла война, мой дед Степан, как и моя бабушка по матери Мария... Боже мой, я ведь не знаю ее отчества!

Вспоминая свою маму, моя мама всегда говорила: «моя мама». Без имени и без отчества. Имя потом как-то всплыло: ее звали Мария — это я точно помню. А насчет отчества сейчас и спросить не у кого.

134

Адам — первый человек

Ввойну все мои родичи по материнской линии остались в Таганроге и Новочеркасске,

внемецкой оккупации. А в войну и в послевоенные времена люди, оставшиеся в оккупации, приравнивались едва ли не к самим оккупантам. Сейчас это трудно понять, но было именно так. Поэтому в семьях на неоккупированной территории СССР старались не упоминать всуе тех родственников, что остались за чертой, по ту сторону фронта. Поэтому все, что я узнал о судьбах моих родственников по линии матери, я узнал не в детстве, не в отрочестве и даже не в юности, а гораздо позже, да и то по крупицам. Почему по крупицам? Если сказать чистую правду, то главное потому, что «все мы ленивы и нелюбопытны». Это печальная правда, но правда, и тут нечего искать виноватых. Если бы я подробно и заинтересованно расспрашивал маму, разве она бы не рассказала? Рассказала. А разве мало о чем мог рассказать мой дед Адам? И разве бы не рассказал? Рассказал. И Бабук, и тетя Нюся, и тетя Клава, и тетя Мотя многое могли рассказать. Но я их не расспрашивал, а они привыкли молчать и молчали. Так что сейчас я чувствую себя обманутым самим собой и понимаю, что присказка: «Все мы Иваны, не помнящие родства»... — имеет ко мне самое прямое отношение.

Но, слава богу, я помню и знаю хоть что-то по крупицам, иногда драгоценным. Я знаю, например, что деду Степану как выдающемуся специалисту по зерну и до революции купцу второй гильдии немцы предложили руководить ссыпками зерна (элеваторами),

135

вацлав михальский

аон категорически отказался и умер с голоду

ипогребен в неизвестной братской могиле. А раньше деда Степана, еще до войны, умерла его жена, а моя бабушка по матери Мария, отчества которой я не знаю. Бабушка Мария родила моему деду Степану одиннадцать детей и много претерпела от него по пьяную руку, особенно после того, как в 1923 году он вернулся из Греции, из той ее части, где была Македония. После смерти жены дед Степан так тяжело горевал по ней, что сделался гораздо меньше ростом, худым, в чем душа держится, непьющим и очень тихим старичком. Моей маме рассказывали, что дед Степан писал бабушке Марии письма и относил их на кладбище, закапывать ей в могилку.

Старшие сестры моей мамы Дарья и Валентина были угнаны в Германию на рабские работы. Вместе с ними угнали и четырнадцатилетнего сына тети Дарьи Сережу — он удался в деда Степана и был так высок ростом

икрепок, что немцы признали его восемнадцатилетним и угнали. Мой двоюродный брат таганрогский Сережа выжил в Германии благодаря маленькой девочке Шарлотте — дочке бауэра, у которого он работал. Мать Шарлотты умерла в родах, а у нее самой плохо двигались руки и ноги. Каждый день девочка требовала от своего отца, чтобы он кормил Сережу, и сама ела только вместе с ним за компанию. Отец так любил свою Шарлотту, что не смел ее ослушаться, — это и спасло моего брата Сережу-старшего. Я написал Сережустаршего, потому что у меня еще есть двоюродный брат Сережа-младший — тот самый,

136

Адам — первый человек

который однажды чуть не убил меня дубовой каталкой, сын тети Нины, которая вскормила меня грудью.

Апро Грецию-Македонию я узнал еще

в1945 году, еще до моей тяжелой болезни и школы. После того как мне приснился сон про Александра Македонского, я стал расспрашивать о нем всех подряд. Однажды пристал с этим к маме, а она вдруг возьми и скажи:

— Не один твой Александр Македонский жил в Македонии. Например, оттуда, из этой самой Македонии, пришли пешком в Россию оба твои деда — Адам и Степан.

Дальше в разговоре выяснилось, что случилось это в 1923 году, когда моей маме, одиннадцатому ребенку в семье, было шесть лет, как мне тогда, в 1945-м. А придя из Македонии

вТаганрог, мои деды чуть ли не первым делом познакомили друг с дружкой моих родителей. Мама пообещала, что когда я подрасту, то она расскажет обо всем более подробно.

— А пока главное — выучить все буквы и самому научиться читать, а не повторять за тетей Клавой, как попугай, «Робинзона Крузо».

Хотя я и был согласен с мамой, но что-то мне не хотелось насильно учить эти буквы. Некоторые из них не нравились мне даже на вид, например э, ю, щ, ы. Наверное, не зря говорила тетя Нюся, что лень вперед меня родилась.

Асейчас я смеюсь над этим и думаю, если бы они знали, призывая меня к самостоятельному чтению, если бы знали, какого джинна собираются выпустить из бутылки!

137

вацлав михальский

XXVII

Обычно первые четыре класса дети учатся

вшколе хорошо, потом начинают учиться хуже, а в старших классах выравниваются и снова учатся хорошо. На моем примере это правило не сработало. Я всегда учился

вшколах плохо, очень плохо или сверхплохо. Только к четвертому классу я научился маломальски сносно читать, зато с пятого начал читать запоем, книгу за книгой, без малейшего зазора. В те времена единственным источником книг были библиотеки, и работали они замечательно. А какие изумительные библио текарши служили в тех библиотеках! Как внимательно они относились к оболтусам вроде меня, как старались дать хорошую книгу.

Зеленоглазая тетя Клава много раз читала мне «Робинзона Крузо». С кое-какими пропусками я давно выучил Робинзона наизусть. Я даже предлагал моему верному другу Джи стать Пятницей, но он отказался. Когда мы, бывало, валялись с Джи на соломе в тени коровника, я рассказывал ему про Робинзона, про Пятницу, и он с удовольствием слушал. Однажды я набрался смелости и предложил:

—Слушай, Джи, будь моим Пятницей. Согласен?

До этого добрые серо-зеленые глаза пса вдруг стали злыми, он щелкнул зубами и промахнулся — большая навозная муха увернулась и полетела от нас в коровник докучать маленьких черных коров. Я понял, что Джи не хочет быть моим слугой. Потом я предложил этот же пост жеребенку Ви. В ответ он панибратски

138

Адам — первый человек

лизнул меня по уху и заржал так заливисто, как будто расхохотался мне в лицо. С тех пор я потерял интерес к «Робинзону Крузо», а вместе с ним и ко всем остальным, пока еще незнакомым мне книгам мира.

И вот этот интерес неожиданно проснулся, наверное, так просыпается дремавший до поры вулкан: неукротимо бурно. Я не помню,

скакой именно книги началось мое запойное чтение, но помню, что это случилось в лето

счетвертого на пятый класс.

Тогда мой дед Адам, бабушки и я жили в пригородах Нальчика на так называемых «планах».

—Ты где живешь?

—На планах.

Откуда взялось это «на планах», не скажу. Но, безусловно, оно произошло от слова «план». На окраине города были распланированы под частную застройку лоскутки земли по шесть-восемь соток. Из этих лоскутков затем спланировали улицы, скорее всего, оттуда и появилось местное выражение «жить на планах».

В те времена слово «план» было очень распространенным, буквально пронизывающим всю нашу жизнь. У всех были планы: у государства, у заводов, у фабрик, у людей. Планов было так много, что начало казаться, что именно планы мешают жить согласно здравому смыслу и добрым намерениям. Стали поговаривать о том, что главное — поломать «плановое хозяйство», и тогда наша жизнь наладится дивным образом. В конце концов «плановое хозяйство» искоренили, но как-

139

вацлав михальский

то так, что искоренили не только планы, но

ихозяйства. Все очень надеялись на хаос, который поправит все сам собой. Не поправил. И теперь уже никто не знает, есть ли еще хоть какая-то надежда?

Атогда «на планах» у нас была турлучная мазанка в глубине двора и стены строящегося дома впереди, по фронту улицы. Турлучная — значит, из плетней, между которыми была засыпана и утрамбована земля. Пол в нашей времянке тоже был земляной, тетя Мотя

итетя Нюся раз в неделю подмазывали его свежей глиной, и он всегда приятно пах, всегда был гладкий и красивый. Особенно радостно было ступать босыми ногами по полу нашей мазанки летом.

Центр города сильно пострадал в войну, и, хотя уже шел пятый год после нашей Победы, многие здания еще стояли в развалинах. Например, я хорошо помню дом, который назывался «партактив». Как я сейчас понимаю, в нем жили до войны партийные активисты, так сказать, лучшие люди сезона.

— Опять ты бегал на «партактив»? — сердилась тетя Нюся.

О том, что я побывал на развалинах, она узнавала очень просто — по моим ступням, а то

ищиколоткам, белым от извести. Стены разрушенного дома были сложены по старинке не на цементном, а на известковом растворе. Кое-где на них росла жесткая чахлая трава, а в одном месте даже кривая березка. В торце здания сохранились парадная каменная лестница с балюстрадой и часть первого этажа, где размещался продовольственный магазин,

140