Адам – первый человек. Кавказская повесть

Адам — первый человек

но мировая скорбь посещает живые души гораздо позже. А меня посетила рано. Когда, например, школьный педагог, у которого всегда не сходились с ответом задачи, которые он пытался показательно решать на доске, в конце концов вызывая отличника Блантера (и у того все сходилось с первого раза), когда этот педагог читал мне очередную нотацию о том, что я тупица и «адиот», я слушал покорно, скорчив самую-самую печальную и кающуюся рожу, а сам думал о нем: «Интересно, вот ты умрешь, а какой будет у тебя череп: светлого или желтоватого оттенка? Как будут лежать в могиле твои освобожденные от бренного тела кости?» И что он мог мне объяснить, как пронять меня, мой бедный учитель?

Лежа на полу и любуясь потускневшими, но как бы еще мохнатыми и живыми полосками солнечного света по краям занавешенного одеялом окна, я сладко потянулся и подумал, что пора вставать. Скоро придет с работы мама и приведет из детсада брата Володю, сестра Лена уехала со своим институтом на целину собирать урожай, а отчим в горах в командировке. Я потянулся еще раз и тут вспомнил об упавшей почте. Встал, снял одеяло с одного окна — комната наполнилась светом. Я снял одеяло со второго окна — света стало гораздо больше, совсем много, и я пошел подобрать с пола почту, чтобы просмотреть ее при беспристрастном свете дня.

На полу коридорчика валялась местная газета, в которой на первой странице, как обычно в те времена, под вечным заголовком «Народ и партия едины» было опять напеча-

121

вацлав михальский

тано что-то насчет «культа личности». И еще лежал какой-то серенький конверт с лиловым штампом, что-то казенное.

Мельком взглянув на газету, я вскрыл конверт, вынул из него желтоватый листок бумаги самого низкого качества. На листке, как и на конверте, опять же стоял лиловый штамп: «Ростовская областная…» Чего «ростовская» я не стал дочитывать, а сразу пробежал глазами машинописное письмо с залипшими буквами. В письме черным по белому,

авернее, темно-серым по желтоватому полю бумаги с вкраплениями серых опилок, было написано, что мой отец — имя рек, 1912 года рождения «умер на местах заключения» и «посмертно реабилитирован».

Списьмом и газетой в руках я шагнул в залитую ясным предвечерним светом комнату, как будто вступил в другую, новую для меня жизнь. Так оно и было. Я давно чувствовал,

аточнее, улавливал по недомолвкам в разговорах деда Адама и моей мамы, что с без вести пропавшим отцом все не совсем так, что-то не сходится. Раньше смутно догадывался,

атеперь мне все разъяснили — коротко и без затей.

А за входной дверью, на лестнице, тем временем раздался звонкий голос моего пятилетнего брата Володи, который горделиво доводил до сведения соседской девочки Тани, что его перевели в старшую группу детского сада.

Мама открыла дверь своим ключом. В ее руках, помимо черной дамской сумки, была, как всегда, и розовая сетка с продуктами. Хо-

122

Адам — первый человек

лодильников мы тогда еще не знали. Жили одним днем: купили — съели.

— Забежали на базар! — радостно улыбнулась мне из полутьмы коридорчика мама.

Я ничего не ответил, и это ее смутило. — Ма, можно я во дворе погуляю? — спро-

сил мой маленький брат. — Можно.

Брат тут же выскользнул за дверь, на волю, а мама, положив на стол в кухне сетку с хлебом, помидорами, огурцами и бутылкой базарного постного масла, которое так вкусно пахло, вошла ко мне в большую комнату.

— Что случилось, сынок?

Я молча протянул ей казенный листок. — Прислали, — сказала мама каким-то не

своим, а очень тусклым, безжизненным голосом. Помолчала, села на старенький венский стул и указала мне погасшими глазами на другой такой же стул у стола.

Я сел напротив мамы.

— Да, я давно подала запрос. Теперь ответили. Мне все равно, а для тебя важно.

— Что важно?

— Отца реабилитировали, для тебя это может быть важно в дальнейшей жизни. А меня прости. Как-то вышло само собой, что от Лены и от тебя мы все скрыли.

Мама не плакала и говорила вроде бы так спокойно, как будто умер не только мой отец, но и она сама умерла вместе с ним давнымдавно, и все поросло бурьяном.

— Я давно узнала о его смерти — еще до вой ны и до нашего переезда сюда, к Аде. Я ездила к нему в лагерь… под Краснотуринском,

123

вацлав михальский

на Урале. Тебе еще годика не было, а у меня сразу пропало молоко, и всегда кормила тебя грудью тетя Нина, и я решила ехать. Ехать во что бы то ни стало. Сначала все были против:

имоя мама, и мой отец Степан Григорьевич,

истаршие сестры Дарочка, Нина, Валя,

истарший брат Митя. Сначала были против, а потом согласились и стали помогать мне собраться в дорогу, главное, собрать деньги на посылку в лагерь для твоего папы. Мой отец Степан Григорьевич тогда работал грузчиком в Таганрогском торговом порту. Там был хороший коммерческий магазин, и вот он принес оттуда два маленьких фарфоровых бочонка рома, пять палок твердой копченой колбасы, шоколадные конфеты, папиросы «Кавала» — в Таганроге они иногда бывали даже в свободной продаже, эти греческие папиросы. Сестры насушили мне в дорогу сухарей. Я была особенно рада копченой колбасе. Когда пришли за твоим папой, я собрала ему сумку с едой и вещами. А в последнюю минуту увидела кусочек твердой копченой колбасы между рамами окна, на холоде. Я ждала тебя

ив те дни жутко любила эту колбасу и пожалела отдать ему последний кусочек. Он всю жизнь стоит у меня перед глазами: темно-крас- ный с белыми крапинками жира.

Почему так удивительно устроена молодость, что мы не расспрашиваем своих близких о самом главном? Не вникаем в подробности. Я, например, не поинтересовался ни тогда, ни позже, как и каким образом добралась мама до Урала, а там до нужного ей места? Откуда она узнала, в каком лагере ее

124

Адам — первый человек

муж, а наш с Ленкой отец? Откуда? Как? Понятия не имею, а спросить теперь не у кого.

— «Проселком пойдешь — далеко топать по жаре — спечешься. А ты, милая, напрямки, вон тропинка лесом, не ты первая». Показал мне на полустанке железнодорожник в форме, — рассказывала мама. — Я и пошла по той тропинке через лес. Шла-шла, и попала в бурелом. Деревья, поваленные одно на другое, темно, страшно, пахнет прелыми листьями и очень сильно смолой — сосновой или еловой — я в них не разбираюсь, но запах одуряющий. На дворе белый день. Лето. Я в ситцевом платьице, в босоножках, а тут пробираться сквозь ветки, сучья. Тропинку потеряла, ничего не понимаю — куда идти, где я? Платье изорвала, босоножки сбила, реву и держусь за свой узелок — передачу для папы, как за единственное спасение. Так и думала, что останусь в тайге навеки. Бог спас. Вдруг вышла я на колючку и с самого неба как гаркнет:

— Стой, стрелять буду!

— Ой, дяденька, ой, родненький, — обрадовалась я, — не стреляй, дяденька!

Он слез с вышки, подошел к колючей проволоке. Я стала просить его как мне добраться до ворот лагеря. А он стал спрашивать, что у меня в узелке? За два бочонка рома показал мне дорогу. Иди, говорит, направо, придешь на КПП.

— А что такое КПП? — Контрольно-пропускной пункт. Пришла.

А там мне говорят: езжай, откуда приехала. Я им: да как же так? Я столько добиралась, дайте хоть на пять минут мужа увидеть. Хоть

125

вацлав михальский

передачу возьмите! Один сжалился, по виду казах, но без акцента: «Он у тебя политический?» Я киваю. Говорю фамилию, имя, отчество, год рождения. Он взял какой-то толстый журнал, полистал, поводил пальцем и, как я поняла, нашел нашу фамилию. Я так обрадовалась. Передачу забрали. Жду, жду, никто ничего. Постучала в окошко, вроде форточки. Они открыли, другие люди: «Не жди, нет его здесь, перевели в другой лагерь». Жара стояла адская. И тут я потеряла сознание. Как потом выяснилось, со мной случился глубокий обморок, часа на три наверно. Очнулась в их медпункте, в «больничке», как называется он в заключении. Врач там был старенький, тоже заключенный, седой, в очках с одним разбитым стеклом, не выбитым, а разбитым. Придерживал меня под затылок, поил водой. Отпоил и говорит: «Нельзя этого говорить, но ты еще такая деточка, скажу: не ищи его, ни в какой другой лагерь его не перевели, месяц назад он здесь, у меня на руках скончался от скоротечной чахотки. Забили его». Потом

явалялась в ногах у какого-то мордатого начальника. Умоляла показать могилу, взять земли. Он отпихивал меня сапогами и повторял одно и то же: «Москва слезам не верит». Тогда эта присказка была в ходу. Так и уехала

яни с чем, и как домой добралась, понятия не имею. Бог спас — иначе не знаю, как.

На лестнице, за дверью раздался рев моего младшего брата. Я открыл ему дверь. Прекратив на минутку рев, он доложил мне, что разбил коленку и показал, как течет его кровь, а потом заревел снова.

126

Адам — первый человек

— До свадьбы заживет, — обнадежил я брата.

Он рвался показать свою рану маме, но я придержал его за плечо.

— Ма, где зеленка?

— В левом шкафчике, на кухне, — ответила мама ожившим голосом.

Я повлек брата за целительной зеленкой. Он снова прекратил рев и спросил меня вполне нормальным голосом:

— А она сильно щипает?

— Не щипает, а щиплет, — поправила идущая к нам из большой комнаты мама.

— Ничего, я подую на твою коленку, — заверил я брата, и мы все вернулись к будничной жизни.

ХХV

Я мечтал убежать на войну и просил Джи сделать это вместе со мной. Но он не мог оставить своего хозяина, пастуха Алимхана, с его коровами. А я был готов бросить все, даже моего любимого деда Адама, — я очень боялся, что война закончится без меня. Пастух Алимхан тоже мечтал о фронте и мечтал стрелять не бичом, а из настоящей винтовки, по настоящим врагам нашей Родины.

А 30 апреля 1945 года я очень хотел увидеть, как вылупятся цыплята, но все прозевал, потому что смотрел около конторы соревнования брадобреев. А когда мне надоело смотреть, как дедушка Дадав, винодел Вартан и счетовод Муслим соревнуются между собой,

127

вацлав михальский

и я, наконец, вошел в дом, то цыплята так пищали, так веселились в большой картонной коробке, что я тоже засмеялся, наверное, от нашей общей радости обладания жизнью.

Коробка с цыплятами была прикрыта от яркого света моей бывшей рубашкой в розовую полосочку, очень ветхой, с рукавами, но без воротничка, который 29 февраля 1944 года раз и навсегда остался в железной пятерне конвоира.

Трудно сказать, почему в тот день я оказался не у деда, а у мамы. Не знаю. Иногда я оказывался у мамы, в самом центре города,

вкоммунальной квартире на третьем этаже, где мама и Ленка занимали одну небольшую комнату с окном на улицу.

Моя старшая сестра Ленка пришла из школы и распахнула окно, потому что ей было жарко. Погода стояла почти теплая. Взрослые еще ходили по-зимнему, а малышня уже бегала без теплых одежек.

— Смотри, чеченов гонят! — крикнула Ленка, высунувшись в окно.

Япосмотрел. Очень много людей, зажатых с двух сторон между солдатами с винтовками, стекало с горы на нашу улицу, пересекающую их путь под прямым углом. Если смотреть по ходу идущих с горы, то, когда они упирались

внашу центральную улицу города, направо от них был городской сад, а налево дорога к станции и привокзальной площади. Пестрый поток мужчин, женщин, детей уходил налево.

— Они голодные, — сказала Ленка.

— А ты откуда знаешь? — возразил я, потому что всегда возражал Ленке.

128

Адам — первый человек

— Те, которых гонят, всегда голодные, — рассудительно сказала моя старшая сестра Елена неполных девяти лет. — Слышь, а ты мамин вчерашний паек ел?

— Нет, а ты?

— И я не ела. Сейчас посмотрим. — Ленка подошла к облупленному шкафчику и вынула оттуда большую горбушку черного хлеба, завернутую в газету. — Есть!

Мы поняли друг друга без слов. Я взял протянутую мне сестрой большую горбушку и тут же вылетел за дверь квартиры и побежал вниз по ступенькам.

Когда я выбежал из подъезда на улицу, уже много гонимых спустилось с горки на нашу улицу и утекло налево. Я увидел, что скоро на горке их совсем не останется и испугался, что не успею отдать голодным наш хлеб. Я со всех ног кинулся к текущей мимо толпе и за спиной конвоира ловко сунул горбушку прямо в чьи-то благодарные руки.

— Ух ты, сучонок, счас я тебя в строй вставлю! — в ту же секунду схватил меня за шиворот конвоир и чуть не изменил мою судьбу навеки. Он чуть приподнял меня за шиворот и хотел бросить в толпу гонимых. Но какое счастье — бедность! Какое счастье — ветхая рубашонка!

Ярванулся изо всех сил, и воротник остался в железной пятерне конвоира, а я упал на четвереньки, вскочил и пулей полетел к дому.

Япролетел через подъезд насквозь, выскочил во двор, откуда уже было видно море. Минут пятнадцать посидел за какой-то ржавой железной бочкой и, только удостоверившись, что никто за мной не гонится, пошел в квартиру.

129

вацлав михальский

Ленка не видела происшествия, потому что спросила:

— А где воротник? Ты где зацепился? — Там, во дворе, об бочку, — сказал я, вспом-

нив железную бочку за которой прятался. — Как можно о бочку оторвать воротник?

Ты что, дурак? — спросила Ленка.

— Сама дура. Там за бочкой железный крючок, — на ходу придумал я, почему-то остро чувствуя, что говорить правду нельзя. Если рассказать правду Ленке, то она расскажет маме, а мама испугается и заплачет. Потом мама расскажет все тете Нюсе, а она тете Моте, тете Клаве, Бабук, и они все испугаются

изаплачут. Нет, правду про воротник нельзя говорить никому!

Вдруг в квартиру постучали. Я спрятался в шкаф, а Ленка пошла открывать.

Какая радость, какое счастье! За мной пришла тетя Нюся.

— Что-то на душе кошки скребли, подумала, дай пойду, — сказала тетя Нюся в темной прихожей. А я тем временем быстро надел фуфайку, и она ничего не заметила, пока мы не дошли до нашего дома и волей-неволей мне пришлось снять фуфайку.

Явсем рассказывал про бочку и про крючок, наверное, они верили. И вот теперь моя старая рубашонка без воротника пригодилась, чтобы накрыть коробку с цыплятами. Я приподнял рубашку — цыплята были такие желтенькие, такие веселые, что я еще раз засмеялся от радости, и тетя Нюся, и тетя Мотя,

идаже Бабук засмеялись вместе со мной.

130