Адам – первый человек. Кавказская повесть

Адам — первый человек

ди, старший лысый, а сменщик волосатый, помещались и на портретах в застекленных рамках на стене, над головой директрисы.

Оба вождя ласково и умно улыбались ведомым ими народам, улыбнулись они в том числе

имне. Да, да, на самом деле улыбнулись — солнечный зай чик из широкого окна, за которым уже зеленели деревья, пробежал по их гладким лицам, и они улыбнулись. Удивленно улыбнулась при виде меня и директриса.

—Оставьте нас, — сказала она классручке,

ита вышла, плотно притворив за собою массивную дверь. — Так вот ты какой: чистенький, худенький, в беленькой рубашке! А мне такое про тебя наговорили, что я думала, придет какой-то верзила-уркаган, а ты… что-то тут они с тобой не доработали…

Большие и выпуклые за толстыми линзами очков светлые глаза директрисы смотрели на меня с приятным удивлением и явной надеждой на мое немедленное исправление.

—Ба, политзанятия с учителями ты будешь вести или завуч? — чуть приоткрыв дверь, спросила Тася. Я стоял у самой двери и, когда секретарша ее приоткрыла, не попал в поле ее зрения, и, видно, она про меня забыла.

—Я. В семнадцать тридцать. Всех перепишите — явка обязательна, — директриса настолько смутилась от некорректного обращения внучки, что даже перешла с ней на «вы».

Секретарша прикрыла высокую тяжелую дверь, и мы снова остались с директрисой один на один, если, конечно, не считать вечно живых по тем временам вождей.

201

вацлав михальский

—Тебе ведь стыдно? — окончательно поборов смущение, по-свойски спросила меня директриса и поправила на плохо напудренном носу очки в роговой оправе.

—Стыдно?

Ямолчал, но на глазах моих предательски заблестели слезы — этот номер я умел исполнять безукоризненно.

— Вот видишь, — стыдно, — обратив внимание на мою постную рожу и набежавшие слезы, умильно улыбаясь, сказала Тасина бабушка. — Может, у тебя есть вопросы? Не стесняйся. Мы все решим. Не стесняйся.

— Скажите, как вы думаете, на Земле больше мертвых или живых?

Улыбка умиления как-то сама собой, будто даже и без ее воли, сошла с лица директрисы.

— Я насчет того спрашиваю, кого больше: тех, кто живет сейчас, как мы с вами, или тех, кто уже умер в прошлые века и прямо до сегодняшнего дня? Больше людей на Земле или их больше в земле?

Директриса долго молчала, а потом твердо указала мне пальцем на дверь.

Япослушно вышел из ее кабинета и поскакал вниз по ступенькам в свой класс.

Как я сейчас понимаю, старенькая директриса потеряла дар речи не потому, что мой вопрос показался ей совсем дурацким. Нет, она, наверняка, была умная женщина, во всяком случае, у меня до сих пор осталось впечатление, что меня она не сочла дурачком. Просто весь строй ее жизни: и мудро улыбающиеся вожди над головой, и политзанятия

сучителями в 17.30, и то, что внучка Тася

202

Адам — первый человек

постоянно хочет солененького, а законного мужа для нее что-то не видно на горизонте,

ито, что за последний год ушли в мир иной многие из ее знакомых по фронту, и то, что в этом году грядет ее собственный юбилей,

ито, что отекают и болят ноги, а по ночам бессонница, — все это, вместе взятое, наверное, как-то не располагало директрису к ответу на мой вопрос. А на очередном педсовете она без объяснений отклонила предложение о моем исключении из вверенной ей школы.

Лет после шестнадцати моя мировая скорбь явно пошла на убыль, я весь переключился на созерцание прекрасного пола и даже в какой-то степени поумнел, в той степени, что стал более обыкновенным.

XXXVI

С абрикосовой ракии началось мое знакомство с Кавалой, ею и закончилось.

С греческими археологами мы почти полтора месяца проработали в Филиппах и Кавале. Все это были открытые, легкие люди, относившиеся к нам с неподдельной приязнью, люди, с которыми мы понимали друг друга с полуслова, а то и вовсе без слов.

Кому-то из музейщиков Кавалы пришло

вголову делать из артефактов далекого прошлого многократно уменьшенные копии — сувениры с правом торговать ими только

встенах музея. Притом каждому такому сувениру придавался в изящной картонной коробочке паспорт, в котором была указана

203

вацлав михальский

история артефакта и его порядковый номер в хранилищах музея.

Перед отъездом на Родину я купил себе крохотный (величиной с крупную маслину) серебряный шлем времен Александра Македонского. Как было сказано в приложенном паспорте: «воинский шлем III—IV веков до нашей эры». Шлем этот был установлен на маленьком серебряном шесте, вделанном

вкубик темно-серого гранита. Шлем с прорезями для глаз, похожими на глазницы черепа, и с высоким гребнем на макушке, призванном гасить и рикошетить удары мечей и сабель.

За день до отъезда нам неожиданно объявили, что завтра у нас итоговый симпозиум

вФилиппах.

Ехать в Филиппы никто из нас не хотел. Мы все ходили и бурчали себе под нос что-то вроде: «Какой еще симпозиум?! Замучила этих греков ученость!» Бурчать-то бурчали, но на другой день, конечно, поехали… Да и куда нам было деваться?

Погода стояла солнечная, в чистом воздухе, напоенном свежестью моря, было видно далеко-далеко. Казалось, еще чуть-чуть, и можно увидеть хоть жаркую Африку, хоть дождливую, с первыми утренними заморозками Россию, в которую нам завтра предстояло вернуться. В том-то и дело, что завтра улетать, а тут, вместо того чтобы побродить напоследок по полюбившейся нам Кавале, пройтись, как уже бывало, с закатанными до колен штанами босиком кромкой Эгейского моря, почувствовать босыми ступнями

204

Адам — первый человек

крупитчатый песок, ощутить ласковую, еще теплую морскую воду, тут тебе вместо этих простых радостей — симпозиум… И непонятно для чего едет с нами Эрато, так напоминающая мне своим говором дорогую тетю Мотю?

Ах, как ловко надули нас лукавые греки! В живописных руинах знакомых нам древних Филипп ждали нас накрытые столы, горящий костер и дожаривающийся на вертеле барашек, от которого так вкусно пахло вечностью.

Конечно, все мы знали, что симпозиум в переводе с древнегреческого — дружеская попойка или пирушка, но как это знание вылетело у нас из памяти?!

Больше месяца проведя в Кавале и Филиппах, мы все изрядно продвинулись в разговорном греческом, а что касается языка профессионального, то он и у нас, и у хозяев был изначально общий. Так же как изначально общей была у нас привычка работать «в поле», на открытом воздухе. И работать,

иесть, и пить, и отдыхать. У нас, у археологов, считай, полжизни проходит «в поле». Так что пирушка под открытым небом, да еще среди массивных обломков колоннад

имраморных колонн потоньше, среди тысячелетия стоящих арок, ведущих уже неизвестно куда и неизвестно откуда, — все это было для нас не просто фоном попойки, а частью нашей жизни, естественной, как дыхание.

Наше застолье шло радостно и без малейшей натуги. Вкусно ели, легко пили,

205

вацлав михальский

много смеялись. А когда все изрядно наелись, напились, обмякли и устали, руководившая всей обслугой нашего пиршества Эрато спела для нас русскую песню, которую певала ей мама.

— По Дону гуляет, По Дону гуляет, — негромко и как-то глухо

начала Эрато.

По Дону гуляет Казак молодой.

Адева там плачет,

Адева там плачет За быстрой рекой.

От секунды к секунде открытый чистый

исильный голос Эрато становился все громче

ипронзительней.

Эта казачья песня одна из тех, которые хороши без инструментального сопровождения, а капелла. И я радовался, что самодостаточному голосу Эрато ничто не мешает.

Эту песню я, бывало, слышал в исполнении тети Нюси в нашем саманном доме на берегу широкой канавы, поросшей колючей ежевикой, доме, на плоской крыше которого каждую весну расцветали алые маки.

Когда Эрато допела, мы дружно похлопали ей и с удовольствием встали из-за столов — размяться, передохнуть часок перед новыми блюдами. Мы пировали в хорошо знакомом нам лагере археологов в Филиппах, который был разбит здесь еще с весны и где все нам было известно. Подошло время сиесты, и старшие из нас пошли под тент большой штабной палатки — размять свои

206

Адам — первый человек

косточки на раскладушках, а остальные занялись кто чем. Я налил себе полстакана абрикосовой ракии и быстро пошел к заметенной светлым песком сцене древнего театра, к поднимавшимся над нею ступеням амфитеатра, где раньше сиживали древние греки, а теперь вознамерился посидеть я один. Причина искать одиночества была

уменя веская, а тут еще Эрато добавила мне остроты чувств своею песнею. В горле

уменя встал комок, и, чтобы не разрыдаться на людях, я поспешил подальше от своей компании.

XXXVII

Этот театр был театром еще до Рождества Христова, а значит, и до того, как вступил именно на эту землю Апостол Павел, чтобы проповедовать христианство в Европе. Заметенная светлым песком округлая сцена и высокие каменные скамьи разбитого на секторы амфитеатра были всего метрах в ста от лагеря, где мы пировали.

Я шел быстро, стакан с сорокапятиградусной ракией держал крепко, а когда подошел к первому ряду амфитеатра вплотную, то комок в горле уже так душил меня, что я чуть не расплакался. Пришлось поставить стакан на теплую каменную ступень, успокоиться и только тогда продолжить путь к самому верху амфитеатра, почему-то меня тянуло посидеть именно там, высоко.

207

вацлав михальский

И вот я уселся в самом верхнем ряду на теплых вымытых тысячелетними дождями, выветренных тысячелетними ветрами, отполированных временем и одновременно ноздреватых камнях, переживших и основателя города македонского царя Филиппа II, и его всемирно прославленного сына Александра,

имногих, многих других. С высоты мне было хорошо видно всю округу: невысокие горы в легкой сиреневой дымке, темно-зеленые апельсиновые рощи, купи отдельно стоящих больших лиственных деревьев незнакомой мне породы.

От Филипп до Кавалы всего 17 километров. Наверное, на этом пространстве были

иесть те самые рощи, в которых убирали апельсины мой дед Степан, моя тетя Нюся

имой Ада. Так сложилось, что никогда и никто не звал моего деда Адама — дедом. Близкие звали его Ада, дальние — Адам, или Адам Семенович, потому что «Сигизмундович» они не выговаривали.

Оглядывая округу, я невольно подумал о том, что вот здесь, на этом издревле обжитом куске земли, впервые, как ударяет дальняя зарница в небе, промелькнула сама возможность моего появления на белый свет. В тот самый момент, когда мой дед Степан запнулся о корень, упал со своим сундуком апельсинов и выругался по-русски, а поднимать его бросилась молодая тетя Нюся, а еще через минуту от своей машины с прицепом к ним подошел Ада, — вот тут-то

иулыбнулось мне счастье. А вечером мой дед по матери Степан, дед по отцу Адам и моя до-

208

Адам — первый человек

рогая тетя Нюся пошли в портовую таверну отметить знакомство. В ту самую таверну, где в день приезда в Кавалу я обжег о холодную пыль указательный палец.

Не упади тогда мой дед Степан, не выматюкайся от всей души, кто его знает, может быть, и меня не появилось бы на белом свете, а появился бы у моей мамы кто-то другой, но совсем не я.

Я, я, я. Что за дикое слово! Неужели вон тот — это я? Разве мама любила такого?

Желто-серого, полуседого И всезнающего, как змея?

Тогда я еще не знал этих стихов Владислава Ходасевича, точно так же, как не был ни сед, ни сер, ни желт. Тогда мне было 37 лет. Как казалось тогда: уже 37. И как я понимаю сейчас: всего 37.

Почему я чуть не заплакал? И почему устремился к уединению, не забыв прихватить с собой почти полный высокий стакан абрикосовой ракии?

Конечно, песня Эрато тронула меня, конечно, я был уже под хмельком. Но главное было в том, что сегодня, 24 октября, моей маме исполнилось бы 58 лет. Моя мама умерла всего 14 месяцев тому назад. Поехала в Новочеркасск к старшей дочери Елене и там скоропостижно умерла. Там она и похоронена, совсем недалеко от своей родины — Таганрога. Кстати сказать, и от моей родины. Я прожил в Таганроге первые девять месяцев и потом не бывал никогда

209

вацлав михальский

вжизни. Бывать не бывал, но жадно внимал рассказам о том, как родился я семимесячный в тот июньский день, когда моя мама

иее старшая сестра Нина с 4 часов утра стояли в очереди под тюрьмой, чтобы передать передачу моему отцу. Передачу не приняли. У мамы начались схватки, она могла родить

вмолодой кукурузе, но тетя Нина кое-как довела ее до родильного дома. Состояние моей мамы было критическое, отошли воды. Врач по фамилии Папиков распорядился вести мою маму в родилку. Но тут же медсестрасексотка стала орать:

—Что вы делаете? Я ее знаю — она жена врага народа!

—Вон! Вон! — закричал на нее в ответ врач Папиков. — Здесь нет врагов, а только роженицы.

С тех пор как я случайно подслушал этот рассказ мамы, кажется, тете Нюсе, я раз и навсегда запомнил фамилию Папиков.

Я благополучно родился. Недоносок, но все-таки живой и здоровый. А в тот день, когда мы с мамой выписывались из роддома, врача Папикова взяли прямо на работе. Да, так тогда говорили о людях: «его взяли». И всем было понятно, кто взял, куда и для чего. Как и мой отец, врач Папиков сгинул навсегда.

Ясиделнатеплыхкамняхдревнегреческого театра, иногда пригубливал ароматную, жгучую ракию, смотрел с высоты амфитеатра на заметенную светлым песком сцену, видавшую

игреческие трагедии, и бои гладиаторов. Римляне не один век хозяйничали в этих местах. Да и Филиппы стали известны всему древнему

210