Адам – первый человек. Кавказская повесть

Адам — первый человек

все вроде то же самое, до волоска… то, да не то. Подлинник великого художника от копии даже очень хорошего мастера всегда отличает неуловимое «чуть-чуть», которое, видимо,

исоставляет предмет гениальности, не подвластной никаким общечеловеческим законам, а только Божьему промыслу.

Меня сразу же захватила четвертая из девяти центральных композиций дугообразного потолка, а именно — «Сотворение Адама». Во-первых, потому, что она выше всяческих похвал, и, еще раз во-первых, потому, что, глядя на эту фреску, я моментально вспомнил моего любимого деда Адама, который тогда еще был жив и здоров. Миллионы людей знают эту фреску,

иобщепризнанно, что это одна из самых мощных и одухотворенных композиций во всей Сикстинской капелле.

Вбескрайнем небе летит седовласый Бог-Отец, за его спиной плащ, похожий одновременно на раковину и на наполненный ветром парус, а в нем свита бескрылых ангелов.

Бог-Отец летит к полулежащему на зеленоватой скале Адаму, который едва пробуждается к жизни. Правая рука Бога-Отца властно протянута навстречу еще как бы полуживой левой руке Адама. В этих жестах двух рук — одной неукротимо всесильной, наполненной божественной энергией Творца, и другой, как бы оживающей, как бы принимающей из рук в руки бессмертную

душу человека, сотворенного по образу и подобию Бога, наделенного неукротимой

111

вацлав михальский

жаждой познания и стремлением к поиску божественного начала во всем сущем; в этих жестах и сосредоточен смысл происходящего, смысл сотворения Адама — первого человека.

XXII

У нас вывелись цыплята!

Курицы Фима и Сима оправдали возложенные на них надежды.

Я очень хотел увидеть, как вылупляются цыплята, но все прозевал: смотрел около конуры на соревнования брадобреев.

Две длинные, отполированные до зеркального блеска скамейки из толстых струганных досок под стеной конторы стояли как бы в центре здешней жизни. В теплое время года на этих скамейках с утра и до вечера сидели почтенные старики и хакимы, строгали родовыми кинжалами хворостинки и вели нескончаемые дремотные разговоры. Стена конторы, под которой стояли скамейки, была оттерта спинами до соломинок самана, а земля вокруг утоптана как литая. Раньше годехан, то есть место мужских посиделок, был в ауле, но уже давно перекочевал поближе к начальству. Тут все обсуждалось и решалось, все новости исходили отсюда и, облетев сакли аула, возвращались обратно.

С приходом настоящего тепла каждое воскресное утро здесь начиналось соревнование брадобреев.

112

Адам — первый человек

Одни считали, что лучше всех бреет главный винодел Вартан, другие отдавали предпочтение дедушке Дадаву, а третьи брились только у счетовода Муслима. У всех троих были опасные английские бритвы, мыльницы, помазки (от щедрот ленд-лиза, один из потоков которого проходил через Иран), лоснящиеся кожаные ремни для правки бритв. По воскресеньям под стеной конторы открывалась настоящая цирюльня. При нескончаемых подначках и хохоте стариков и хакимов брили все трое разом.

Грузный, короткорукий, с пучком торчащих из ворота рубашки черно-седых волос винодел Вартан властно поворачивал своих клиентов за нос, потемневшую от щетины мыльную пену обтирал с бритвы о левую ладонь и тут же стряхивал пену с ладони на землю.

Совсем маленький без тулупа сухонький дедушка Дадав аккуратно вытирал бритву о специально припасенную газету. Он, казалось, никуда не спешил, добродушно улыбался шуткам зрителей и всегда напевал себе под нос одно и то же: «Не шей ты мне, матучка, красный сараван!» Почему он всегда пел песню «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан», я не знаю. Из разговоров моего деда Адама, а больше из разговоров моих бабушек я коечто слышал про дедушку Дадава, но особо не прислушивался. Например, они говорили, что когда дедушка Дадав был маленький, еще при царе, то он жил в России, на Орловщине, куда сослали на поселение его отца за месть кровнику. Ну, во-первых, я и представить не

113

вацлав михальский

мог дедушку Дадава маленьким мальчиком. Вовторых, я не очень понимал, где эта Россия? Ведь везде был Советский Союз! В-третьих

ичетвертых, я не знал тогда ни кто такой «кровник», ни что такое «месть».

Хромой, жилистый счетовод Муслим прыгал вокруг своего клиента, вскидывая сухую ногу, косился желтоватыми глазами на соперников и всегда повторял одну и ту же шутку:

— Эй, когда Вартан тебе нос отрежет, он немножко свой даст. У Вартан нос на всех хватит!

Иклиенты, и брадобреи, и зрители, как правило, изъяснялись между собой на русском языке. Причина этого была проста: и в городе,

ив ауле, и вообще окрест жили люди многих национальностей. Не считая русских, украинцев, поляков, евреев, армян, только коренных народностей проживал от века в наших краях не один десяток. Это до войны, а в войну еще хлынули беженцы. Говорят, что в общей сложности через наш город их прошло не меньше миллиона.

Похожие на сабли бритвы сверкали на солнце, бреющиеся держали в руках рамки для направки, пахло мыльной пеной, смешанной с грязной щетиною.

Дети из аула не ходили к конторе, хотя идти им было совсем недалеко, километра полтора. Наверное, матери аульских мальчиков и девочек считали, что на всякий случай им лучше держаться подальше от начальства. А что касается меня, то все знали, что я внук Адама, и, наверное, в глазах этих взрослых это было высокое положение, так что меня никто

114

Адам — первый человек

не обижал ни действием, ни словом, ни даже косым взглядом. Я был в хороших отношениях со всеми тремя брадобреями, но больше всех любил дедушку Дадава и всегда болел за него.

В конторе не работало ни одной женщины, и посиделки возле нее были только мужские. О чем это говорило? Да только о том, что ни русские, ни другие некоренные уроженцы не лезли со своим уставом к коренным народностям нашего края. Межнациональное уважение было в те времена оплотом всего нашего общества. Может быть, сейчас кто-то и не поверит мне, но я не могу изменить своих воспоминаний в угоду изменившейся жизни.

Я очень долго смотрел состязания брадобреев и ушел огорченный от того, что ни разу не победил мой дедушка Дадав.

Иногда в конторе включали черную тарелку репродуктора, висевшего на столбе, и тогда все слушали сводки с фронта. Когда я уходил домой, как раз включили радио.

— От Советского Информбюро, — прозвучал за моей спиной знакомый всем в нашей стране легендарный голос, наполненный праведной силой и властным спокойствием. — Войска Первого Белорусского фронта, продолжая вести уличные бои в Берлине, овладели городским районом Маобит, Ангальтским вокзалом и заняли сто семьдесят семь кварталов в центральной части горо- да…— Затем диктор озвучил потери немецких солдат и офицеров, трофеи, добытые в боях, а когда я уже подошел к своему дому и потянулся к дверной ручке, Левитан произнес: — Войска Первого Украинского фронта вели

115

вацлав михальский

уличные бои в юго-западной части Берлина

изаняли южную часть городского района Вильмерсдорф…

Память у меня в те времена была близка к абсолютной, например, когда тетя Клава читала мне «Робинзона Крузо», я запоминал страницами, и эту сводку запомнил. Потом, когда уже при антисоветской власти моя младшая дочь купила квартиру в Вильмерсдорфе

ия приехал к ней погостить, то сразу вспомнил это последнее апрельское воскресенье 1945 года, и чеканный голос Левитана из черной тарелки, и дедушку Дадава, который не смог тогда победить ни Вартана, ни Муслима.

Дедушке Дадаву вообще не везло той весной. В следующее воскресенье он победил

иВартана, и Муслима, но зато принес не ту газету, которую следовало, машинально вытер грязную мыльную пену со щетиной о портрет какого-то малого вождя, машинально сунул потом газету в фанерную урну у дверей конторы.

Отшумел День Победы, а дедушку Дадава начали «таскать». Так сказал мой дед Адам:

— Дадава начали таскать. Неправильно бритву вытер. Жаль, если затаскают.

Затаскали. Однажды дедушка Дадав пропал раз и навсегда.

XXIII

Мой дед Адам, Бабук и тетя Нюся поселились здесь, на берегу канавы, между горами и морем еще до войны. Тетя Клава и тетя Мотя прибились к нам в самом начале войны. А моя

116

Адам — первый человек

мама, моя сестра Ленка и я тоже приехали сюда до войны.

О подробностях нашего переезда из Таганрога я узнал только в юности, когда случилось то, что случилось, и мама была вынуждена рассказать мне многое, хотя урывками и со многими пропусками и недоговоренностями.

Например, я узнал, что родился семимесячным, а у мамы на руках к тому времени была трехлетняя Ленка, которую она родила в шестнадцать лет, а, значит, меня — в девятнадцать. Когда я родился, моя мама фактически осталась вдовой. Это потом мне рассказывали сказки, что отец пропал без вести на войне. И я воображал себе страны, в которых мог быть после войны мой отец, пропавший без вести, то есть не имеющий возможности подать о себе весть. Я тайно писал отцу письма

изакапывал их под деревом, так как посылать их было все равно некуда.

Априехать сюда, в наши края между горами и морем, посоветовал моему деду Адаму сам Франц, побывавший задолго до войны то ли в Ростове, то ли в Таганроге. Я точно не знаю, когда и где они с дедом встретились, но знаю, что Франц сказал: «Приезжайте ко мне. У меня им не до русских, поляков

ипрочих греков. У меня местные разбираются с местными. Хотя разнарядка, она везде разнарядка».

Я не раз слышал эту цитату от деда, но смысл ее не улавливал, особенно про «местных» и про «разнарядку». Это сейчас общеизвестно, что в те времена, с одной стороны, был порядок, а с другой — на все была разна-

117

вацлав михальский

рядка, в том числе и на количество граждан, подлежащих этапированию «на места заключения» от той или иной области, города, района.

Мой дед Адам приехал в Дагестан сначала один, а обосновавшись, перевез Бабук и тетю Нюсю. Я не знаю, в каком году это было, известно только, что Ленка уже давно родилась, а я еще нет. А также известно, что в те времена у нас в Таганроге все было для нас хорошо. Мы жили в заводской квартире в большом доме. Мой отец хотя еще и не закончил заочный институт, но уже работал инженером и «висел на доске почета». Сейчас не очень понятно, что такое Доска почета, а в те времена это говорило о многом.

Потом я узнал, что мой дед Адам задолго до революции 1917 года одно время работал водителем-механиком у начальника строительства железной дороги Порт-Петровск— Темирхан-Шура. Эта железная дорога жива по сей день и ведет от моря в горы. Деду платили в месяц 150 рублей золотом, но приехал сюда он вовсе не из-за денег, а потому что надеялся найти следы своего отца, которого так же, как я своего, он никогда не видел. Мать моего деда, имени которой я так и не знаю, как-то обмолвилась, что отец ее сына Адама служил офицером в Темирхан-Шуре. Этой ее обмолвки вполне хватило моему деду Адаму, чтобы потом искать следы своего отца в Дагестане. Следов он не нашел, но наша судьба сложилась так, как сложилась, и мы прижились там, где прижились.

118

Адам — первый человек

XXIV

Моя мама Зинаида Степановна умела рассказывать сочно, на большом эмоциональном подъеме, но в тот день она говорила со мной почти без интонаций и так скупо, будто рассказывала не о себе, а о каком-то чужом, смутно знакомом ей человеке. Мне шел девятнадцатый год, я с горем пополам окончил среднюю школу, вернее, одну из школ, из которых меня только официально исключали четыре раза, и работал бетонщиком на заводе железобетонных конструкций. Я учился в школе так плохо, что ни о каком институте и речи не было — я сразу пошел работать в ожидании призыва в Советскую Армию. Работа у нас была посменная. И вот однажды, вернувшись домой после ночной смены и уже не застав дома ни мамы, ни отчима, которые ушли на свои работы, ни моего единоутробного брата Володю, которого мама по дороге на свою работу отвела в детский сад, я сел пить чай, потому что уже с утра было очень жарко. Перед чаепитием я плотно завесил окна квартиры ватными одеялами, расстелил старенькое ватное одеяло на полу в большой комнате, кинул на него подушку, словом, приготовился к заслуженному отдыху. В нашей двухкомнатной квартире стало темно, только на кухне, окно которой выходило на запад, где еще не было прямого солнца, царил мягкий дневной свет теневой стороны. Таких царских удобств, как вода, канализация, паровое отопление, ванна или хотя бы душ в квартире, у нас не было. И зимой, и летом все удобства помещались

119

вацлав михальский

во дворе. Деревянный сортир, с левой стороны которого шли «удобства» «М», а с правой «Ж»; водопроводная колонка в углу двора, прославленная в округе тем, что в ней всегда был хороший напор воды — редкость для нашего города. Кстати сказать, после чая я имел в виду сходить под колонку с куском мыла и как следует вымыться перед сном. Хотел, но поленился, решил вымыться к вечеру, как только проснусь.

Я уже засыпал, когда в коридорчике упала почта. Во входной двери в квартиру у нас была прорезана щель, прикрытая куском резины. Приподняв эту прибитую к двери резину, почтальонша и бросала в щель нашу почту.

Яуслышал, как упала почта, упала два раза, так что, видимо, не одна газета, а и еще кое-что.

Явсе услышал, но не совладал с собой и уснул. Проснувшись, я долго разглядывал золоти-

стые, как бы пульсирующие каемки света, пробивавшегося по краям одеяла, которым было завешено окно, и думал об этих каемках. Я не могу сказать, что я о них думал, что-то неясное, но думал как о живых существах, которым как бы я дал жизнь, завесив окно одеялом и таким образом создав эти золотистые живые каемки света. «А ведь к ночи они погаснут, — подумал я сначала почти равнодушно, а потом очень тревожно, — погаснут?! Погаснут…» И мне стало так жалко эти каемки солнечного света, как будто вместе с ними раз и навсегда уходила часть моей жизни. Конечно, уходила, а как же иначе? Все ускользает, все гаснет, все уходит. Я остро чувствовал это давным-давно — лет с одиннадцати, а может, с двенадцати. Обыч-

120