Адам – первый человек. Кавказская повесть

Адам — первый человек

выдерживал два, максимум три урока. Потом я вспоминал, что мне надо забирать из детского сада единоутробного брата Вову, и на перемене шел в гардероб. Там я протягивал мой номерок, и гардеробщицы тетя Нафисат или тетя Поля с восторгом протягивали мне мою одежонку. До сих пор помню, какой радостью светились лица этих пожилых женщин, да и я улыбался им в ответ очень искренне и дружелюбно.

Тетя Поля даже иногда осеняла меня мелким крестом вослед и приговаривала:

— Шагай, шагай, миленький, без тебя здесь спокойнее.

Так что, радостные впечатления были. Я окончил десятилетку не в семнадцать,

как все, а в восемнадцать лет, потому что два года сидел в восьмом классе. Та же самая история повторилась и с моей младшей дочерью Зиной, что, правда, не помешало ей в двадцать семь лет стать главным редактором крутого немецкого журнала. Я тоже развивался скачками, которых от меня никто не ожидал, кроме моего любимого деда, который вопреки всея и всем свято верил в своего внука. Хотя после работы на заводе, службы сначала на Флоте, а затем в Армии я окончил университет только в двадцать семь лет, но зато моя дипломная работа по археометаллургии была зачтена как кандидатская диссертация, а в тридцать два года я стал доктором наук и прочно обосновался в своей профессии.

И с тех пор мой дед Адам всегда говорил обо мне, значительно приподнимая над головой указательный палец правой руки:

181

вацлав михальский

— Ну, что? Поняли?! Он еще покажет себя! А пока что я был отпетым, хотя и очень начитанным, лоботрясом, и верил в меня только мой любимый дед Адам. А моя мама частенько

говаривала с тяжелым вздохом:

— Смотри, сынок, останешься на всю жизнь умным слесарем.

И она, и я прекрасно понимали, что быть просто среднестатистическим слесарем это одно, а быть умным слесарем, то есть начитанным, много знающим, тонко чувствующим

имногое понимающим, — это совсем другое дело. В дальнейшей своей жизни я несколько раз встречал этих «умных слесарей», которым дать бы диплом и ученое звание, так они были бы отличными профессорами.

Для моей мамы Зинаиды Степановны и отчима Павла Александровича вопрос о высшем образовании был совсем не праздным. И моя мама, и мой отчим, хотя и были людьми высокоинтеллектуальными, с большим чувством юмора и самоиронии, по разным причинам не получили высшего образования, а, как и подобает самородкам, до всего доходили сами, своим умом и своим путем.

Семь классов я окончил у деда в Кабарде, куда, кажется, он, я и бабушки переехали из Дагестана после моего четвертого класса. Почему переехали? По причине весьма печальной и для нашей семьи, и для аула под синей горой со всеми его жителями, и для нашей конторы, над крыльцом которой развевался дымно-розовый флаг с серпом

имолотом, и для коров в коровнике, и для жеребенка Ви, который стал могучим же-

182

Адам — первый человек

ребцом, и для моего друга волкодава Джи, который совсем постарел и целыми днями искал на обочинах целебную траву, которая должна была омолодить его чудным образом.

Если перевернуть известную поговорку, то получится как раз наш случай: не было бы несчастья, да счастье помогло. А счастье состояло в том, что на нашей равнине геологи нашли нефть, притом, как говорили, очень высокого качества — хоть сразу заправляй в двигатели безо всякой очистки. Насколько последнее было правдиво, я не знаю и сейчас, а тогда поставили вышку, пробурили скважину, ударил фонтан нефти, и понеслось, поехало.

Наш то ли колхоз, то ли совхоз со всеми его работниками, хакимами, живностью, инвентарем и конторой, над крыльцом которой так гордо реял выцветший на солнце, дожде и ветре флаг с серпом и молотом, фактически, как солдат по тревоге, перебросили на новое место дислокации, километров за сто с лишним, куда-то под Хасавюрт. Хорошо, что дело было летом и до холодов люди нарыли там землянок и хоть как-то смогли обустроиться на новом месте. Мой дед Адам, как вольнонаемный, отказался переезжать, хотя несколько раз ездил на новое место, помогал налаживать технику, и прежде всего автомобили, которых в те, послевоенные времена у нас снова было много.

Метров за триста-четыреста от нашего дома с разных сторон поставили еще четыре буровые вышки, установили насосы-качалки,

183

вацлав михальский

которые круглосуточно кланялись матушкеземле за откачиваемое из нее черное золото.

Тогда я впервые в жизни увидел, как, оказывается, легко и просто можно уничтожить то, что нажито десятилетиями неустанного труда и любви. Я имею в виду прежде всего те десятки гектаров виноградников редчайших сортов, которыми славилась наша долина, белый аул под синей горой, который существовал, наверное, не одно столетие. Скорее всего, белый аул под горой и не видел проходивших здесь в походе на Индию воинов Александра Македонского, но видел много чего другого, может быть, не менее важного, но канувшего в Лету без следа.

«А если что и остается Через звуки миры и трубы...» —

не зря так написал наш великий поэт Гавриил Романович Державин, он знал толк в ходе истории и в ее своенравных причудах.

Ах, как хотелось Гавриилу Державину поймать Емельяна Пугачева! А если бы ви- це-губернатор Казани таки поймал то ли злодея-простолюдина, то ли монсеньора Пугачева, как упоминала его в письмах к Вольтеру Екатерина II? Да, если бы поймал, то тогда, наверное, не было бы «Капитанской дочки» Александра Сергеевича Пушкина, во всяком случае, она бы точно была другой.

Но не поймал Пугачева Державин, и теперь у нас есть навечно и «Капитанская дочка», и с Пушкиным случилось все так, как случилось: «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил».

184

Адам — первый человек

Ачто касается памяти людской, то в ней действительно остается что-то только «чрез звуки лиры» — то есть через литературу

иискусство... И «чрез звуки трубы» — речь идет о боевой трубе, призывающей к битве. И чем больше крови пролил тот или иной полководец или тиран, тем ярче имя его в народной памяти, а за ней и в писанной истории, которая всегда — мнение победителей. Побежденные не пишут своей истории просто потому, что для этого у них нет возможностей.

Что знаем мы о тех, кто подарил миру классические семь чудес света?

Кое-что знаем, но о ком?

Знаем о скульпторе Фидии, изваявшем статую Зевса в Олимпии, которая, увы, не сохранилась.

Знаем об архитекторе Пифее — авторе Мавзолея в Галикарнасе.

Знаем о скульпторе Харесе, установившем Колосс Родосский.

Изнаем о злодее Герострате, сжегшем из желания прославиться четвертое чудо света — Храм Артемиды в Эфесе.

Да, мы знаем из минувших веков только о людях литературы, искусств или науки — то есть о людях духа. И в еще больших и, как правило, красочных подробностях мы знаем о злодеях, погубивших тысячи, а то и миллионы людей. А добрые, трудолюбивые, законопослушные жители превращаются в прах земной, не оставляя о себе в веках ни памяти, ни печали; хорошо, если у них есть потомство, тогда остаются хоть какие-то

185

вацлав михальский

зацепки, за которые можно вытянуть более или менее большую нить родословной. Разве это справедливо? Конечно, нет, но это, увы, так и никак иначе...

XXXIV

В первый раз я обучался в восьмом классе в одной из лучших мужских школ. Сейчас это может показаться странным, но в те времена обучение было раздельным: мальчики

июноши учились в одних школах, а девчонки

идевушки в других. Школа, в которой я тогда учился, была широко известна в городе, но по-настоящему знаменитой в педагогических кругах она стала тем, что в первой четверти восьмого класса один мальчик лично отодвинул лучшую школу в Республике на 4 процента по успеваемости, у него было одиннадцать четвертных двоек, по всем предметам, кроме физкультуры, по которой никогда не видевшая его в глаза физручка поставила ему трояк, потому что она вообще никому не ставила отрицательных оценок.

Министр просвещения РСФСР в каком-то своем докладе имел об этом мальчике целый абзац.

Этим мальчиком был я.

Кажется, я уже писал, что учился во многих школах; менял их так часто, что не успевал освоиться даже со сверстниками-одноклассни- ками, и они относились ко мне настороженно, как к неизвестному и, скорее всего, опасному явлению природы. Тем более что всякий раз

186

Адам — первый человек

(хотя я и не докладывал им об этом) мои одноклассники каким-то образом узнавали, что место моего проживания — Гур-гур-аул, место известное даже в нашем лихом городе тем, что заходить туда чужакам не рекомендуется.

За партой я всегда сидел один, обычно я выбирал себе последнюю парту со стороны окон, там мне было удобнее читать книжки. А если во время урока я не читал, то спал, положив на руки свою кудлатую голову. В том восьмом я почему-то гораздо чаще спал, чем читал, наверное, отроческое томление духа и тела с каждым днем набирало силу и как следует изматывало меня.

Да, в тот год я, как правило, не читал, а спал на уроках под монотонное вещание педагога или менее равномерное бормотание моих запинающихся одноклассников, вызванных к доске. Сам я к доске никогда не выходил. Когда меня вызывали, я поднимал голову и, отрицательно качнув ею, снова укладывался на руки. Мне автоматом ставили двойки, а некоторые наиболее принципиальные педагоги — единицы.

Но однажды на урок физики директриса школы привела нам новую учительницу. Она была совсем молоденькая, белокурая, с восхитительно нежным и ровным цветом лица, от которого как бы исходило сияние, а в ее лучезарных карих глазах было столько света, что он как бы охватывал весь класс.

Директриса представила учительницу Екатериной Ивановной и оставила один на один с нашим то ли восьмым «Б», то ли «А» —

187

вацлав михальский

этого я сейчас не помню, наверное, потому, что и тогда не вдавался в такие подробности.

Учительница встала за спасительную для нее фанерную трибунку, которая торчала у доски в нашем физкабинете. Тогда пошла мода делать в школах кабинеты физики, химии, биологии. Эти кабинеты ничем не отличались от типовых классов, только ученики сидели не за партами, а за столами из лакированных древесно-стружечных плит и на стульях. И еще — перед доской было маленькое возвышение, как бы второй уровень, сантиметров на 20—25 над полом, и еще, помимо доски, фанерная, крашенная темно-коричневой масляной краской трибунка, за которую и спряталась новенькая учительница. И мне, и, я думаю, остальным совсем не понравилось, что учительница зашла за трибунку, потому что так мы вообще не могли рассмотреть фигурку Екатерины Ивановны. Но как только она заговорила, я забыл и о ее фигуре, и о том, что мне следует спать, положив голову на руки.

Голос у нее был слабый, очень взволнованный и нежный — призывный голос. Она призывала нас постичь Торичеллеву пустоту или закон Бойля—Мариотта, сейчас я точно не помню, но мне чудилось нечто другое, горячо волнующее каждую кровинку моей плоти. Я горячо сочувствовал ее волнению, ее боязни сбиться, перепутать, забыть нужные слова. Я вместе с ней переживал это волнение.

Наверное, в юной учительнице было то нечто, что зовется среди людей прелестью неотразимой женственности, то, из-за чего в древней Трое при виде Елены Прекрасной

188

Адам — первый человек

старейшины решили воевать. Этот шарм великой женственности не купишь ни за какие деньги и не выучишь ни в каком институте.

Не я один внимал ей с рабской покорностью, все мои одноклассники будто застыли в некоем полусне-полуяви, и наверняка им тоже слышалось в ее слабом, но натянутом, как струна, голосе не про Бойля—Мариотта и тем более не про Торичеллеву пустоту, а про что-то совсем другое, созвучное самым тайным желаниям подростков на пятнадцатом году жизни.

А какой цвет лица был у нее — нежныйнежный, можно сказать, лилейный, поскольку происходит это слово от нежно-белой лилии. А какая высокая чистая шея, без единой морщинки или наплыва! А как прекрасно она волновалась! Но главное, что исходило от всего ее облика, — это одухотворение, сила, невыразимая никакими словами, но понятная всем и без слов.

Вдруг Екатерина Ивановна умолкла, и все поняли, что урок окончен. Вернее, окончено не время урока, а то, что хотела она изложить нам и выучила наизусть и не сделала ни одной запинки.

— Мальчик, — вдруг сказала она, протянув руку в мою сторону, — мальчик у окна, за последним столом, — пожалуйста, к доске.

Итут случилось чудо: я встал и пошел

кдоске и поднялся на низенькое возвышение перед доской и увидел прекрасную учительницу так близко, что у меня закружилась голова.

189

вацлав михальский

—Мальчик, ты можешь отвечать? — уловив мое состояние, спросила Екатерина Ивановна.

—Могу, — справившись с легким головокружением и не отрывая глаз от ямки у нее под шеей, сказал я.

Память у меня была отменная и в первый раз на уроке я действительно выслушал все от А до Я.

Я повторил сказанное ею почти дословно, но не смог ответить ни на один вопрос по существу дела.

—Да, молодец, — сияя лучистыми карими глазами на лилейном лице, сказала молоденькая учительница, — память у тебя, как

уразведчика, а в общем ты почти ничего не понял, поэтому я ставлю тебе не пятерку, а три с плюсом. Садись.

И в ту же секунду, как по команде, весь класс поднялся и устроил мне бурные аплодисменты стоя.

Я раньше никого из них не различал в лицо, а тут увидел какие они все разные: побольше, поменьше, черненькие, светленькие, какие веселые и беспощадные у них лица, как радостно им глумиться надо мной! Надо мной, на виду у самой красивой учительницы?!

Зеленые, синие, красные, желтые, черные полосы замелькали у меня перед глазами. Я и всегда был в деда Адама — очень вспыльчивый, а тут ярость моя была безмерна.

Отхлопав, мои одноклассники стали усаживаться. А я, сойдя с возвышения, как во сне, прошел к фанерной мусорной урне у дверей, взял ее в руки, подошел к сидевшему за

190