Адам – первый человек. Кавказская повесть

Адам — первый человек

вкотором не было ничего, кроме маленьких банок каспийских килек в томатном соусе и дальневосточных крабов в собственном соку. Кильки народ брал, а крабы не пользовались спросом, тогда еще наши люди не знали, что это деликатес, и относились к крабам с подозрением.

Свысоты «партактива», особенно с уровня третьего этажа, хорошо просматривались окрестности. Прямо перед домом начиналась очень большая поляна, метров двести

вдиаметре, на этой поляне мы пасли коров, а сейчас, говорят, там главная площадь города, залитая асфальтом. Наверное. Точно я не скажу, потому что никогда не бывал в местах моего детства, — меня туда не тянет. Зачем мне там бывать? Чтобы разрушить память сердца? Меня это не привлекает, я за то, чтобы в моей душе и памяти картинки былого остались

вполной неприкосновенности, в их первозданном виде, без напластования каких бы то ни было новых впечатлений. Я знаю, что уже писал об этом выше, но просто захотелось написать еще раз, и я написал.

Тем знаменательным для меня летом с четвертого на пятый класс ни я, ни другие ребята с нашей улицы уже не пасли коров на большой поляне. Дело в том, что за зиму и начало весны на середине пути к поляне построили несколько высоких и прочных бараков, обнесли забором из штакетника и откуда-то перевели туда детский дом для глухонемых. А те глухонемые мальчики дрались так молча и яростно, что скоро все убедились — мимо них не пройдешь. На этом примере я, кажет-

141

вацлав михальский

ся, первый раз в жизни понял, и не просто понял, а испытал на собственной шкуре, что бывают обстоятельства непреодолимой силы, то, что в юридических договорах называется форс-мажор. Делать было нечего, и мы стали пасти наших коров подальше от детдома глухонемых. К чести последних будь сказано: они никогда не били лежачего и не преследовали убегающих.

Каждое утро я просыпался от возгласа тети Нюси:

— Ногу, Красуля, ногу!

Это за турлучной стеной нашей мазанки, в сарае тетя Нюся начинала доить нашу знаменитую корову Красулю. А знаменита она была тем, что позволяла мне ездить на ней верхом.

Красуля происходила из породистых коров, считалось, что ее привезли из Германии после войны, хотя достоверных свидетельств по этому поводу не имелось. Но так говорил мой дед Адам, он всегда любил козырнуть хоть чем-то. Красуля была большая, шелковистокрасная, с плоским белым лбом, с большим выменем, с красивыми, словно отполированными, рогами, с огромными печальными глазами и таким длинным хвостом с белой кисточкой, что она очень ловко отгоняла им от себя мух и оводов. Говорили, что Красуля «цементальской» породы. Сейчас я знаю, что эта порода правильно называется симментальской и происходит ее название от швейцарской местности Зимменталь. В России эта порода распространялась еще с середины XIX века. У одних только приволжских

142

Адам — первый человек

немцев было много крупного рогатого скота симментальской породы.

Все другие коровы с нашей улицы смотрелись перед Красулей, как угловатые подростки рядом с роскошной дамой нездешней красоты и поступи. Да, поступь у Красули была величавая! Когда по утрам мы шли на выгон, все хозяйки невольно любовались нашей коровой. Еще бы им не любоваться: большая, килограммов пятьсот-шестьсот, всегда очень ухоженная стараниями тети Моти и тети Нюси, с гладкой блестящей шерстью красноватого оттенка, Красуля шагала так статно, так непринужденно, что у каждого, кто ее видел, становилось хоть чуточку, а легче на душе.

Я очень гордился нашей коровой, а она относилась ко мне снисходительно и даже позволяла ездить на ней верхом. В те времена я был очень худенький, но не щуплый, а жилистый и весил, наверное, килограммов сорок. Так что носить меня на себе Красуле было не в тяжесть. А ездить на ней я стал почти случайно. Однажды, вволю напасшись, она лежала в тенечке под акацией, пережидала полуденную жару, жевала жвачку и думала о чем-то своем, коровьем, тут-то я оседлал ее потихоньку и стал чесать ей холку, те места которые она не доставала своим языком. Видно, Красуле очень понравилось, как я чешу ей холку, она лежала смирно, а потом поднялась, и я поехал на ней верхом. Она подошла к хорошей траве и стала есть ее как ни в чем не бывало, как будто меня и не было вовсе. Когда ей надоело меня во зить, она остановилась, подняла голову и стояла, как вкопанная, пока

143

вацлав михальский

яне спрыгнул на землю. С тех пор так было всегда. И никто из нас не нарушал заведенные правила.

Втот день, когда я первый раз прокатился на Красуле, меня подменила на пастбище тетя Мотя, и по ее совету я записался в библиотеку и взял там первые книги, а какие именно, не помню. Библиотека была в таком же большом и полуразрушенном доме, как «партактив», только на противоположном конце нашей улицы маленьких частных хибарок.

Прежде я не читал книг, а тут чтение пошло как-то само собой, без малейшей натуги, и с каждым днем эта страсть разгоралась во мне все сильней и сильней. Обычно я читал лежа на животе, на травке, читал до ломоты в шее и за чтением забывал обо всем на свете, даже о Красуле, которая уходила от меня очень далеко.

Когда я начал ходить в библиотеку, там еще не было тех замечательных тетенек-би- блиотекарш, которые советовали мне, что читать. В то первое лето моего многочтения в библиотеке работала бабушка, которая плохо слышала и не говорила, а кричала мне громко-громко:

— Бери, деточка, чего надо, бери. Главное, запиши в карточку.

Ия брал все подряд. Таким образом

япрочел в то лето «Спартака» Джованьоли, «Саламбо» Флобера, «Даму с собачкой» Чехова и даже брошюру по археологии «Эпоха раннего металла», а также какую-то книгу по китайской философии, «Мартина Идена» Джека Лондона и еще много разного совер-

144

Адам — первый человек

шенно несовместимого ни друг с другом, ни

смоим умственным развитием. После чтения всех этих разнородных книг в голове у меня оставался только зыбкий туман. Однако сквозь этот туман все-таки брезжили какието неясные смыслы. Да-да, очень неясные, таинственные, но все-таки смыслы. Во всяком случае интерес к археологии заронила в меня именно брошюра «Эпоха раннего металла», из которой я мало что понял, но «курганы майкопских вождей» навсегда остались в моей памяти. Потом, когда я сам раскапывал другие курганы, брошюра «Эпоха ранних металлов» в пожелтевшей мягкой обложке иногда как бы сама собой вставала перед моими глазами.

Не только теперь, на старости лет, когда память становится дальнозоркой, но всегда я помнил, как, читая на тринадцатом году жизни «Даму с собачкой», чувствовал горячее, смутное волнение от того, что соприкасаюсь

смалопонятной мне жизнью взрослого мужчины и взрослой женщины. Хотя их жизнь и отношения были тогда малопонятными мне, но очень манили к себе и даже чуточку обжигали душу присутствием тайны — жгучей, со всеми ее смыслами и бессмыслицами, замешанными на полуправде и лжи.

Сейчас я понимаю, что робкое отроческое томление плоти, которое я испытывал в те дни, наверное, наложило еще и свой отпечаток на мое восприятие «Дамы с собачкой». Не могу сказать, что я был очень тупой, но и не стану утверждать, что слишком развитый в умственном и духовом отношении. Думаю, что я был средний мальчик середины прошлого —

145

вацлав михальский

XX века. Да, я был средний, но как-то сразу ухватил в «Даме с собачкой» мысль о двух жизнях человека — тайной, где совершается все интересное, и явной, где правят бал обыденность, условная ложь и условная правда.

Потом я не раз перечитывал «Даму с собачкой» и наизусть помню: «Каждое личное существование держится на тайне, и, быть может, отчасти, поэтому культурный человек так нервно хлопочет о том, чтобы уважалась личная тайна».

Да, прошло столько лет, а я живо помню, как лежал на животе, на вкусно пахнущей молодой травке и читал «Даму с собачкой». Гуров

иАнна Сергеевна поехали ночью в Ореанду, к морю, где было так красиво и сквозь предутренний туман просвечивала белая Ялта, моя корова Красуля ушла от меня неизвестно куда, в затылок мне припекало солнце, а я все читал и читал малопонятное, но очень манящее, притягивающее мое внимание, как магнит притягивает железные стружки. Одну такую стружку потом вынимали у меня из глаза магнитом. Конечно, я был тогда и неразвит

инебольшого ума и почти не понимал текста, но мне до слез было жалко и Анну Сергеевну,

иГурова.

Потом я прочитал, кажется, у Вольтера, что «настоящий писатель это тот, кто способен исторг нуть слезы, а остальные лишь любители красиво поговорить».

Моя мама Зинаида Степановна, как лишенка, хотя и не получила высшего образования формально, но знала и чувствовала так много и так тонко, была так начитана с детства, что

146

Адам — первый человек

могла бы научить меня читать важные книжки, самые важные, потому что даже очень долгая жизнь слишком коротка, а книг такое море, что хорошо бы иметь в этом плавании компас. Но в те времена моего первого многочтения мама находилась далеко от меня, а мой любимый дед Адам и мои дорогие бабушки хотя и многое знали, и чувствовали, и многое повидали на своем веку, и кое-что поняли в этой жизни, но не могли ничего подсказать мне насчет художественной литературы и вообще художеств.

Как писал мой друг поэт:

Магазин, репродукция: «ГОген» И никто не поправит: «ГогЕн».

После брошюры «Эпоха раннего металла» я невольно стал присматриваться к книжкам по истории, археологии, палеонтологии и прочему в этом роде. Как правило, я не мог одолеть этих книг, пробегал их мельком, с пятого на десятое, по диагонали; вроде бы, просматривая эти книжки, я невольно самообучился быстрому чтению. Наверное, во мне выработалась или возникла каким-то другим образом интуитивная способность выхватывать из вороха листьев самое ценное или какие-то особо важные сведения.

Мое быстрое чтение не распространялось на большую художественную литературу. Например, я никогда не читал наискосок Чехова, Пушкина, Гоголя, Тютчева, Льва Толстого или других русских классиков. Думаю, что я не читал их по диагонали потому, что они сами

147

вацлав михальский

не позволяли себя просматривать, поскольку ценно в них было все — от буквы до буквы.

А если вспомнить классиков зарубежных, то тут многое зависело от перевода. Хотя, как правило, переводы в те времена были понастоящему хороши.

Что касается детективов, научной фантастики и приключенческой литературы, то все это, вместе взятое, никогда не занимало меня. Хотя, стоп! Я ведь обожал и сейчас обожаю «Приключения Тома Сойера». Но какие это приключения? Нет, это большая литература, точно так же, как и самая первая книга моей жизни «Робинзон Крузо».

XXVIII

Среди необозримых виноградников между горами и морем, возле нашего дома у канавы, на крыше которого каждой весной расцветали алые маки, лежал большой серый камень с белыми подпалинами, такими белыми, как будто его лизнул Змей Горыныч! Не знаю почему, но я никогда не трогал тот камень руками, а только смотрел на него и думал обо всем, что было мне неизвестно и, наверное, не будет известно никогда. Было в том камне что-то неземное, мистическое. Конечно, на седьмом году жизни я ничего не слышал о мистике и даже не знал этого слова, но, когда я смотрел на наш серо-белый камень, в мою маленькую детскую душу как-то само собой закрадывалось подозрение, что этот мир совсем не так прост, как я его вижу, ощущаю на

148

Адам — первый человек

вкус, слышу, осязаю, обоняю, что даже шестого чувства, которое пришло ко мне в те дни в саманной яме, когда я безуспешно пытался освободиться от собственной тени, и то недостаточно, что есть еще что-то неведомое. К началу XXI века ученые пришли к выводу, что у человека двадцать одно чувство, и это еще не конечные сведения о наших возможностях. Наверное, так оно и есть. Может быть, именно поэтому я никогда не трогал руками загадочный камень около нашего дома на берегу заросшей ежевикой канавы.

Так случилось, что я впервые поехал в заграничную командировку в Грецию. Волею Его Величества Случая, или другой, самой Высшей волею, я был послан в археологический музей греческого, а можно сказать, македонского порта Кавала. Того самого порта Кавала, откуда в 1923 году пришли в Россию мои деды Степан, Адам и моя бабушка тетя Нюся. Именно по рассказам тети Нюси я знал, что идти из Греции в Россию мои деды Адам, Степан и тетя Нюся решили именно в портовой таверне Кавалы, где после рабочего дня на сборах апельсинов они отмечали свое знакомство.

Еще в Москве, едва узнав о командировке, я только о Кавале и думал, вспоминал все, что слышал когда-то от тети Нюси и знал по крупицам. В самолете я тоже думал о Кавале, об Аде, о тете Нюсе, о моем деде по матери Степане Григорьевиче. Я, можно сказать, дышал и жил только этим.

Наша маленькая группа археологов прибыла в Кавалу утром, а к вечеру, отбившись от

149

вацлав михальский

своей компании, я пошел в портовую таверну. И первое, что я увидел недалеко от ее входа, — большой серый камень с белыми подпалинами — близнец того камня, что лежал у дома моего раннего детства, на берегу канавы, гордо именовавшейся канавой Октябрьской революции.

Мне шел тридцать седьмой год, и я был, что называется, крепкий парень: мог часами работать под палящим солнцем на раскопках (в поле), с небольшим рюкзаком за плечами мог легко прошагать двадцать километров проселками, мог неделями спать по тричетыре часа в сутки, а, по возможности, мог провести в постели ой-ой-ой как много времени! И при этом я не испытывал даже подобия головокружения или обмороков. А когда увидел камень-близнец, все мгновенно поплыло у меня перед глазами, я с трудом устоял на ногах и невольно ухватился за дверную притолоку таверны. Не хочу выражаться красиво, но иначе, кажется, не получится: я почувствовал нечто странное — меня ослепила на мгновение ярчайшая вспышка, я и физически, и всей душою, и умом, и сердцем вдруг увидел и почувствовал, словно наяву, как между камнем, который лежал у портовой таверны, и камнем моего детства на берегу канавы у нашего саманного дома замкнула вольтова дуга, родилась четвертая форма состояния вещества — плазма. Потом я читал, что передачей электрической энергии на расстояния без проводов много занимался живший в США великий сербский изобретатель Никола Тесла. Есть даже легенда (никем

150