«Тоталитарная» лингвистика и её проявление в языковой политике. Монография

вооружение именно этот термин и применил для его распространения те же самые приёмы.

В нашей работе, следуя политической и историографической традиции, мы обозначаем лингвистику тоталитарных государств ХХ века «тоталитарной», считая термин «тоталитаристcкий» синонимом, не имеющим в настоящее время широкого распространения. Термин «тоталитарный» мы в данном случае считаем однозначным, имеющим негативную коннотацию.

1.3. О термине «тоталитарная» лингвистика

При описании лингвистики тоталитарных государств учёные используют различные термины. Так, например, период 1918–1950-х годов в отечественной истории языкознания носит название «советское языкознание» [109: c. 291]. Историю развития лингвистики в других тоталитарных государствах снабжают определениями-уточнениями: языкознание «времён культурной революции», «времён правления…» и т.п. Интересным решением представляется использование термина «национал-социалистиче- ская» лингвистика, предложенный профессором из Гонконгского университета К. Хаттоном для описания лингвистических исследований немецких учёных в Германии в период с 1933-го по 1945 год [137]. Отсутствие единого термина можно объяснить, вероятно, недостаточной степенью изученности данного феномена. Между тем знакомство с современной научной литературой показало, что при обращении к лингвистическим концепциям ХХ века широко используются такие понятия, как «тоталитарный язык», т. е. язык тоталитарной эпохи; «антитоталитарный язык» [37; 69]; «тоталитарный (тоталитаристский) дискурс», как часть политического дискурса [104]; «тоталитарное мышление»; «тоталитарная идеология» и т. д., ставшие уже терминологическими и получившие своё специфическое значение.

Представляется логичным и оправданным использовать определение «тоталитарный» в отношении лингвистики, развивающейся в условиях тоталитарного государства, как одной

31

из составляющих тоталитарной идеологии [62: c. 54]. Согласно лингвистической традиции слово является термином при наличии следующих параметров: если оно обозначает «специальное понятие из определённой области знания или профессиональной деятельности», имеет функцию «логического точного определения» и «создаётся преднамеренно или сознательно с учётом системных взаимоотношений в определённой сфере знания» [195: c. 487–488]. Предлагаемое нами понятие «тоталитарная» лингвистика соответствует вышеназванным условиям и поэтому может рассматриваться в качестве термина, входящего в лингвистическую парадигму «тоталитарный». Мы считаем, что подобно тоталитарному государству, обладающему определённым набором характерных признаков, позволяющих относить его к этому типу, «тоталитарная» лингвистика, развивающаяся примерно в аналогичных условиях, также обладает определённым набором признаков, касающихся характера и специфики функционирования, чтопроявляетсявтематике,методахисследованияит.д.Сходные черты развития языкознания в тоталитарных Германии, Италии, Советском Союзе прослеживаются, например, даже при беглом сравнении «новых» учений о языке (яфетическая теория, автохтонизм, теория «чистая раса – чистый язык»), государственной языковой политики того времени. Таких признаков, по нашему предположению, может быть несколько, но, аналогично признакам тоталитарного общества, они не будут иметь универсальный характер, т. е. будут релевантны и для лингвистики других эпох, что позволит говорить о расширении границ «тоталитарной» лингвистики и её несовпадении с историческими границами то-

талитаризма [62: c. 54–55].

В публикациях по проблеме тоталитаризма в рамках полити- ко-философских исследований отмечается влияние тоталитаризма на языковое сознание через идеологию, что позволило лингвистам выработать теории тоталитарного дискурса, тоталитарного и антитоталитарного языка. Центральным понятием тоталитарного дискурса является тоталитарный язык, который осмыслен как модификация естественного языка, предполагающая вопло-

32

щение в его единицах идеологических смыслов тоталитарной политической системы.

Существует несколько определений, точнее, подходов к трактовке данного термина. Так, Е.А. Земская пишет, что тоталитарный язык представлял своего рода систему идеологем и служил средством формирования идеологизированного сознания «советскогочеловека»[52:c.23].ЭтожемнениеразделяетН.А.Купинав работе «Тоталитарный язык» [69], говоря о том, что тоталитарный язык организован системно и «располагает своим словарём, который можно представить в виде блоков идеологем, связанных между собой жестокими структурными отношениями» [69: c. 138]. Под идеологемой автором данных работ понимается «вербально закреплённое идеологическое предписание» [69: c. 13] или «мировоззренческаяустановка(предписание),облачённаявязыковую форму» [69: c. 43]. Автор полагает, что основу ряда идеологем составляют ложные суждения, которые служат базой для развития мифовиихдальнейшеговнедрениявсознание»[69:c.43].Вдальнейших исследованиях тоталитарного языка Н.А. Купина выделила в качестве оператора мифологему, под которой понимаются соответственно «квазиидеологемы, имеющие свою драматургию» [71: c. 183]. Мифологемы образуют сверхтекст, который «формирует пространство, время, идеологически обобщённую точку зрения, структурирует и коннотирует объекты нового ментального мира,задаётнаправленияманипуляцииязыковымсознанием»[69: c. 138]. Наиболее полное определение тоталитарного языка представлено,на наш взгляд, впоследующей работеН.А.Купиной, где концепт «тоталитарный язык» реализуется в двух значениях:

1)язык, функционирующий на территории тоталитарного (от лат. totalis — весь, целый, полный) государства, осуществляющего полный (тотальный) контроль над всеми сферами жизни общества (например, язык фашистской Германии, фашистской Италии, франкистской Испании, язык, обслуживавший коммунистические казарменные режимы в СССР, Румынии, Польше и др.);

2)язык, подвергшийся насильственному идеологическому влиянию, которое осуществляется с помощью централизован-

33

ной языковой политики, имеющий особый репертуар функций и специфическую системную организацию [71: c. 552].

Логично предположить, что лингвистика — наука о языке — обладает подобными чертами, следовательно, данная дефиниция может быть принята в качестве основы для научного определения термина «тоталитарная» лингвистика. Позволим себе не согласиться с некоторыми утверждениями уважаемого лингвиста Н.А. Купиной. Мы не отрицаем, что тоталитарный язык — явление, порождаемое тоталитарным государством и, следовательно, имеющее наибольшее распространение именно на территории тоталитарных государств. Однако мы не разделяем точку зрения на то, что тоталитарный язык является доминирующим языком в данном типе общества. По нашему мнению, создание идеологем и мифологем является попыткой некой группы политологов, философов, историков и лингвистов выстроить новую научную парадигму, основанную на новой идеологии. Совокупность идеологем представляется нам совокупностью неких концептов идеологического дискурса, который имел свои особые задачи и особые функции. Об этом, в частности, говорит и сама Н.А. Купина, утверждая, что основная функция тоталитарного языка «сводима к идеологическим предписаниям» [71: c. 161]. А в работе 1995 года автор прямо указывает на то, что «тоталитарный язык создаёт благоприятные условия для формирования, развития и обогащения семантической сферы политического» [69: c. 15]. И далее: «В словарь тоталитарного языка входят лишь те элементы, которые соответствуют выработанным официальной языковой политикой предписаниями» [69: c. 43].

В пользу нашей точки зрения говорит и тот факт, что тоталитарный язык не использовался в повседневном общении; однако наличие определённого идеологического дискурса помогало, например, представителям национальных меньшинств грамотно составить ответ на официальный запрос, написать требуемый документ с соблюдением идеологических и партийных норм и предписаний. Отсюда, вероятно, возникает некая примитивность тоталитарного дискурса, отмечаемая многими исследователями.

34

Кроме того, количественный состав лексики, которую можно отнести к тоталитарному языку, по сравнению со словарным составом общенационального языка, незначителен. Так, нами был проведёнстатистическийанализкодифицированнойлексикинабукву К 1-го тома «Толкового словаря русского языка» под редакцией Д.Н. Ушакова [199], где содержатся наиболее известные полити-

ческие лексемы, такие как коммунизм, контрреволюция, класс,

комсомол, кооперация и т.д. [199: c. 1271–1562]. Использованный метод сплошной выборки показал, что на 5083 словарных статей приходится 90 статей, толкование которых можно соотнести с тоталитарным языком, т. е. в процентном соотношении такого рода лексика составляет приблизительно 1,7%. Отметим, что часто данное толкование относится лишь к одному из значений слова. Ср., например, крыло [199: c. 1534]: 7. группировка, часть политической организации, в том или ином отношении отличающаяся от программы, от её официальной политики (полит.). Левое крыло английского рабочего движения; кружок [199: c. 1531]: 4. орга-

низация лиц, объединившихся для каких-н. совместных занятий.

Физкультурный к. Драматический к. К. по изучению ленинизма.

Как правило, эти слова снабжаются соответствующими поме-

тами полит., нов., или офиц. Ср., напр. :

комячейка [199: c. 1431] нов. полит. коммунистическая ячейка;

категория [199: c. 1334]: 3. один из разрядов, на которые делятся гражданской властью граждане с точки зрения их прав, обязанностей, повинностей (офиц.) Продовольственная карточ-

ка первой категории.

Во многих случаях ставится помета, указывающая на переносное значение лексемы: канал [199: c. 1301]: 4. перен. путь,

средство к достижению чего-н. Необходимо использовать все каналы для революционной пропаганды.

Своё мнение мы основываем и на анализе труда Виктора Клемперера«LTI.ЯзыкТретьегорейха.Записнаякнижкафилолога», где автор определяет коммуникативные темы и разделы лексики, используемые партийными функционерами и населением

35

при общении с административными и руководящими органами. О формировании специального идеологического дискурса свидетельствует, например, такое высказывание В. Клемперера: «<…> всё, что говорилось и печаталось в Германии, проходило нормативную обработку в партийных инстанциях: в случае малейших отклонений от установленной формы материал не доходил до публики. Книги и газеты, служебная переписка и бюрократические формуляры — всё плавало в одном и том же коричневом соусе. Эта полнейшая стандартизация письменной речи повлекла за собой единообразие речи устной» [59].

Несмотря на некоторые разногласия в оценке роли тоталитарного языка в жизни общества, мы, вслед за Н.А. Купиной, считаем, что «тоталитарная» лингвистика, аналогично термину «тоталитарный язык», является широким понятием и реализуется в нескольких значениях, первое из которых метафорично (отсюда заключение в кавычки) и подразумевает в нашем случае совокупностьдискурсивныхпрактик,характерныхдлялингвистикитоталитарных обществ, формирующих конкретную тематику, направления и методы лингвистики как науки и языковой политики, как воплощение господствующей идеологии. В этом случае мы остаёмся в русле политической метафоры, так как метафоричность термина «тоталитарный» в отношении дискурса отмечается многими лингвистами (А.Н. Баранов, Е.И. Шейгал и др.). Оценочная характеристика включает представление о лингвистике тоталитарного периода как о науке, находящейся под воздействием тоталитарной политики и использующей её методы и правила, что проявляется, например, в языковой политике. Здесь мы говорим о «тоталитарной» лингвистике как о феномене, порождаемом тоталитарным обществом и обладающим набором определённых признаков, позволяющих, с одной стороны, отнести его к тоталитарному типу в духе действующей политической семантики. С другой стороны, представляется неоправданным отказываться от этимологии слова «тоталитарный» — totalis («целиком, полностью»), поэтому в фокус нашего внимания попадают и основные направления и научные языковедческие теории того времени.

36

Не вызывает сомнения тот факт, что языковая политика и развитие лингвистики как области научного знания в разных странах не могут быть абсолютно идентичными. Однако у них существуют сходные черты или комплексы приёмов, — дискурсивных практик, понимаемых в духе Мишеля Фуко [101: c. 216] как «совокупность анонимных, исторических, детерминированных всегда временем и пространством правил, которые в данной эпохе и для данного социального, экономического, географического или языкового окружения определили условия воздействия высказывания». Эти практики приводят к идентичным результатам проводимой языковой политики и определяют научные направления. Набор этих признаков создаёт некую парадигму «лингвистического тоталитаризма», которая может проявляться на отдельных исторических этапах в странах с разным политическим устройством и исчезать при отсутствии причин её появления, т. е. представляет собой, используя термин, заимствованный нами из работ О.А. Радченко, так называемую «мерцающую парадигму» [см. напр., 90: c. 175]. Её образным представлением может стать некое пространство, слабо светящееся неровным светом (в данном случае парадигма лингвистического тоталитаризма, проявляющаяся с различной интенсивностью), где время от времени появляются яркие вспышки (яркие проявления того или иного признака «тоталитарной» лингвистики), которые постепенно затухают, появляясь затем в новых местах.

Учитывая вышесказанное, можно сформулировать рабочее определение термина «тоталитарная» лингвистика:

1)лингвистические научные школы и направления, доминирующие в тоталитарном обществе;

2)дискурсивные практики тоталитарного общества, проецируемые на лингвистику как область научного знания, и на прикладную лингвистику в особенности;

3)совокупность научных метафор, описывающих доминанты тоталитарной идеологии [66: c. 64].

Ключевым моментом в понимании «тоталитарной» лингвистики является концепт насилия, имеющего разнообразные

37

проявления, в том числе физическое насилие, дискриминация определённой группы населения, отличающейся в языковом отношении. Не менее важным представляется и тема духовного насилия, что нашло своё отражение в ограничении сферы занятий, строгом подчинении предписаниям правящих кругов, выполнении их политического и социального заказа, некой «селекции» учёных, их разделении на угодных режиму и неугодных.

Встаёт вопрос о признаках, позволяющих отличать лингвистику «тоталитарную» от нетоталитарной. Мы склонны представить «тоталитарную» лингвистику как некую модель с основными и дополнительными признаками, подобно моделям тоталитарного общества, рассмотренным и проанализированным нами выше. Для наглядности представим признаки тоталитарной лингвистики в сравнении с родовыми признаками тоталитарного общества (см. табл. 2).

Таблица 2

Сопоставительная таблица признаков тоталитарного государства и «тоталитарной» лингвистики

38

Сходные модели с перечислением основных признаков тоталитарности, однако не в столь явном виде, прочитываются в описании тоталитарной культуры и тоталитарного искусства. В определении И.В. Кондакова [61: c. 260–264] тоталитарная культурапредстаёткакофициальнаякультуратоталитарныхрежимов, исторически сложившихся в 20–30-е и 40–50-е годы ХХ века. К доминирующим признакам относятся: жёсткая управляемость сверху и опора на массовый энтузиазм снизу; политико-идеоло- гическая заданность; клишированность форм и апелляция к простейшим архетипам архаического сознания; преданность правящему режиму и его вождям, и в то же время псевдодемократизм, выражающийся в поэтизации безликого «простого человека» из народа; безудержная апологетика самих народных масс как воплощения вековой мудрости. Проявление тоталитарности автор видит прежде всего в насилии, которое выражается в «селекции» (в авторской терминологии) деятелей культуры, в контроле их как со стороны власти, так и народных масс; превращение их либо в элиту общества, либо категорию «отверженных» (в авторской терминологии).

39

В работе И.Н. Голомштока «Тоталитарное искусство» [41] также приведены основные параметры («фундамент») тоталитарного искусства. Этот фундамент закладывается тогда, когда «партийное государство: 1) объявляет искусство (как и область культуры в целом) орудием своей идеологии и средством борьбы за власть; 2) монополизирует все формы и средства художественной жизни страны; 3) создаёт всеохватывающий аппарат контроля и управления искусством; 4) из всего многообразия тенденций, существующихвданныймоментвискусстве,выбираетодну,наиболее отвечающую его целям (и всегда наиболее консервативную),

иобъявляет её официальной, единственной и общеобязательной; 5) наконец, начинает и доводит до конца борьбу со всеми стилями

итенденциями в искусстве, отличными от официального, объявляя их реакционными и враждебными классу, расе, народу, партии, государству, человечеству, социальному или художественному прогрессу и т. д.» [41: c. 11].

Типологическое сходство описываемых явлений тоталитарногообществаприводитнасквыводуотом,чтоконцепт«тоталитарности» обладает некими универсалиями, найти которые можно практически в любой отрасли знания тоталитарного общества. Поэтому, вероятно, вслед за терминами тоталитарная культура,

тоталитарное искусство, «тоталитарная» лингвистика в ре-

зультате дальнейших исследований появятся термины тотали-

тарная методика, тоталитарная наука и т. д.

Введение же термина «тоталитарная» лингвистика в парадигму «тоталитарности» представляется, на наш взгляд, ключевым для рассмотрения ряда вопросов теории языка и позволит обобщить и выработать новые критерии оценки для того или иного периода развития языкознания.

40