Методология социального познания. Учебное пособие

парадоксально, но часто своевременность открытий, инноваций апробируется скорее контурами грядущего (целями развития и т.п.), нежели структурами наличного знания.

Новое понимается как эмерджентное, невыводимое из наличного. Оно не может быть выведено логическим образом из наличных элементов знания, просто из старого знания. Новое – как проявление потенциально заложенного. Оно появляется порой в результате возврата к старому, переоткрытия старого, оживления забытых идей. Хотя полная детерминированность возникновения принципиально нового складывается лишь в момент реального появления нового, можно говорить о его преддетерминированности праидеями, архетипами, праобразами в исторических пластах культуры. Неслучайны в истории науки парадоксы типа того наставления, которые давал Нильс Бор о том, что, только находясь на грани безумия, можно открыть нечто принципиально новое. Он говорил Гейзенбергу, что его теория недостаточно безумна, чтобы быть истинной.

Может быть, есть определенный резон в «похвальном слове глупости», произнесенным в XV веке Эразмом Роттердамским. В самом деле, ученый порой доходит до грани научной рациональности, ибо активное допущение нерационального, даже «глупых» идей и мыслей есть механизм выхода за пределы стереотипов мышления, доходя иногда до абсурда. Но ведь он – тайная кладовая рационального, его стимул и потенциальная форма. И если верить Эразму, то умная мысль рождается из глупости, рациональное – из абсурда, порядок – из беспорядка.

П. Рикёр об онтологических основаниях герменевтики

Всякое вновь возникающее знание, как правило, имеет в исторических пластах культуры архетипические, символические и сакральные праформы и прасмыслы. Теперь оно облачается в научные, рационализированные, демифологи-

81

зированные одежды. Мифологемы рационально перетолковываются, достраиваются как бы бегло начертанные контуры, грани кристаллов зрения, некие первосмыслы.

Когда П. Рикёр включает в «конфликт интерпретаций» психоанализ, в частности, механизм «вытеснения», замечает: «Барьер вытесненного» – «поле», где происходит конституирование смысла»1. На примере символики зла он приходит к выводу, что запас смысла первичных символов богаче, чем тот запас, который обеспечивает рационалистические методологии. Говоря о «конфликте» разных герменевтических подходов, отмечая демистификацию смыслов, взаимосвязанность смыслов, как центральную, Рикёр выдвигает проблему множественности смысла, т.е. означая одну вещь, в то же время означает другую, не переставая значить первую. И тогда работа по интерпретации приобретает глубокий замысел – преодолеть культурную отдаленность, дистанцию между человеком и «чужим» для него текстом, чтобы включить смысл этого текста в нынешнее понимание, куда имплицируются некие протосмыслы, скрытые и явные.

Когда Мерло-Понти пишет об истоках зарождения смысла, апеллирует к возможностям человеческого разума, который с помощью воображения способен «расширяться», понимать то, что в нас самих и в других людях предшествует ему и что в нас самих и в других людях предшествует ему и что превосходит его. Человеку дана способность предвидеть и определять, выявлять грядущий ход событий, обращаясь, конечно, к «недрам настоящего», к «зародышам вещей»2.

Не провидение, не мистика, а особая наблюдательность, не упускающая деталей, позволяет человеку ухватывать предуказания, предпосылки, скрытые в недрах, «интуитивным аппаратом», который Ухтомский называет не просто наблюдательностью, но и чуткостью, проницательностью,

1Рикёр П. Конфликт интерпретаций. – М., 1999. – С. 364.

2Мерло-Понти М. В защиту философии. – М., 2000. – С. 95.

82

совестью»1. В наибольшей степени это проявляется в искусстве, которое, по словам Ю.М. Лотмана, способно давать информацию о непройденных путях, о том, что не случилось, предоставляя возможность пережить, проиграть непроигранное, ощутить отсутствие как такое сильное воздействие, которое перекрывает присутствие.

Рикёр считает, что психоанализ дает материал для объяснения онтологических оснований герменевтики. Например, речь идет о том, что, по сравнению со сновидением, которое ведет назад к прошлому, произведение искусства ведет вперед, как бы объясняя самого художника как символ его будущего, а не просто как регрессивный симптом неразрешенных конфликтов. Поэтому понимание произведения не является простым переживанием собственных конфликтов, ложным истолкованием желаний, вызванных восприятием изображенной драмы, а есть участие в деятельности истины, которая рождается в душе персонажа. Поэтому произведение искусства – это создание нового символа.

Предложенная Фрейдом интерпретация не раскрывает нам что-то реальное. Влечение, к которому эта интерпретация отсылает, в свою очередь к своему «предшествующему» и, тем самым, открывает возможности для многочисленных символизаций. Таким образом, субъект, который через истолкование своей жизни открывает, что она находится в бытии до того, как бывает явлена реально. Так герменевтика открывает способ существования, который остается интерпретативным бытием. А рефлексия может привести, с одной стороны, к онтологическим корням бытия, а с другой – к реальности, обладающей смыслом, а также к «человеческому творению без творца», по словам Ж.-Г. Сартра. Его мысль заключается в том, что «индивидуумы на основе данных условий и расходящихся или противоположных интересов каждый осмысляет и превосходит проект другого. Именно че-

1 Ухтомский А.А. Интуиция совести. – СПб., 1996. – С. 454.

83

рез эти превосхождения конституируется социальная реальность». А она, в свою очередь, представляется каждому индивидууму как перспектива будущего.

Именно она, по его словам, «…проникает в душу каждого как реальная мотивация его поступков». И дальше утверждает, что «если мы не станем исследовать структуры будущего в определенном обществе, мы неизбежно обречем себя на полное непонимание социального»1.

Эвристичность герменевтической методологии, связанная с открытостью в будущее, состоит также в истолковании цели, сущности, функций познания во взаимосвязи с жизненностью человека, с многообразием его опыта. (Возможно связать с коммуникативной концепцией Ю. Хабермаса, который считал, что при исследовании жизненного мира нельзя ограничиваться феноменологическим анализом сознания, необходимо выйти за его пределы и обратиться к анализу социальных коммуникаций.)

Гадамер о многообразии человеческого опыта

Среди множества опытов Гадамер отводил особое место художественно-эстетическому опыту. Он отличается от других тем, что в нем и творец и реципиент принадлежат бытию. Кроме того, это – опыт синтетический, включающий в себя и другие аспекты, и поэтому разными способами и средствами выявляет как бы само «говорящее» бытие.

Для более полного раскрытия этой мысли можно обратиться к Мерло-Понти, который говорил, что мир предан человеческой субъективности и соотнесен с ней таким образом, что она наделяет мир жизненным смыслом и значениями. А ощущения бытия, в котором предметы освещаются и становятся значащими – в создании предметов культуры, а также самого обыденного языкового или телесного жеста: взывая к

1 Сартр Ж.-П. Проблемы метода. – М., 1994. – С. 119.

84

существующим творениям культуры и подразумевая их, они тоже творят. И словно продолжает эту мысль Левинас: «…Они сияют и озаряют, …выражают и освещают свою эпоху…. Сделать значение возможным – и есть назначение предмета как творения или культурно-значимого жеста». И дальше пишет: «Своими действиями, словом или бессловесным жестом субъект отваживается проникнуть в толщу предсуществующих языка и культурного мира (эта толща для него своя, хотя и не познана; чужая, хоть и не неведома). Его слово и жест, однажды воплотившись, принадлежат отныне этой толще, только так они и могут перестраивать, переделывать и раскрывать ее на «внутреннем судилище» мысли, границы которого заранее преодолены отвагой культур- но-значимого жеста. Культурный поступок выражает не предшествующую ему мысль, но бытие, к которому, будучи воплощенным, он уже принадлежит. Значение не может входить в опись внутреннего пространства мышления. Мышление само включается в культуру посредством предшествующего и обгоняющего словесного жеста, производимого телом…»1.

Называя все это своеобразным «сгущением бытия», Левинас отмечает, что «культурное творчество не прибавляется к воспринимающей способности, а изначально есть ее оборотная сторона. Мы – субъекты мира и часть мира», в том числе и наше тело. По его словам, оно – тоже представитель бытия. Ссылаясь на Мерло-Понти, он подчеркивает, что «телесный жест – первичный разряд, но прославление мира, поэзия, тело есть чувствующее чувствуемое». И в этом, согласны Левинас и Мерло-Понти, заключается «великое чудо». «Оно чувствуемо, но все же еще по сю сторону, при субъекте; оно чувствующее, но уже и по ту сторону, при объектах… Тело соединяет субъективность процесса выражения (рабо-

1 Левинас Э. Время и Другой. Гуманизм другого человека. – СПб., 1998. –

С. 139.

85

ты) в воспринимаемом мире, создающей культурные сущности – язык, стихотворения, картину, симфонию, танец…»1.

Выявляя характер этой целостности, Левинас замечает, что искусство – это не блаженное блуждание человека, задумавшего сотворить прекрасное. Культура и художественное творчество суть часть онтологического строя. Они по преимуществу онтологичны – благодаря им возможно постижение бытия. И недаром возвеличение культуры, ее художественного аспекта руководит духовной жизнью современности; недаром вовсе не трудоемкие научные изыскания, а музеи и театры, как некогда храмы, причащают нас к бытию, а поэзия слывет молитвой.

Герменевтическое обоснование конституирующей роли художественного опыта

В художественном выражении бытие сплачивается в значения; так появляется изначально свет, заимствуемый и научным познанием. Итак, художественное выражение есть существенное выражение в бытии, проявляющее себя через деятельность художников. В этом заключается конструктивная конструирующая роль художественно-эстетического опыта. Искусство намечает, каким может и должен быть мир. Поэтому реальность, творимая художником, не соотнесена с эмпирической реальностью, так как порождает особые формы своего воплощения через преображение и одухотворение материала: символ, аллегория, притча, знак и другие условности, выражающие все человеческие смыслы и значения. Это – пространство, в котором человек раскрывает, создает смыслы мира, выражает себя и свое отношение к миру перед Другим. «Переход от потенциальности к актуальности» в творчестве художника Гадамер связывает с диалектикой ин-

1 Левинас Э. Время и Другой. Гуманизм другого человека. – С. 139.

86

дивидуализации и всеобщего, где «частное Я» обнаруживает свою коллективную, общественную сущность.

Значительное место при этом Гадамер отводит возможностям языка. «Искусство – это всегда «говорящее слово», его произведения незавершены, поскольку в них выражается то, что еще только хотят выразить, и поскольку в них автор намеревается дать имя тому, что еще не названо». В самом деле, литература убедительно доказывает, что язык устроен необычным образом, что он дает нам больше, чем в него вложено. Когда человек слушает или читает, слова не обязательно затрагивают уже имеющиеся у него значения – они обладают уникальной способностью выводить внимающего им за круг его собственных мыслей, как бы проделывают в ею обособленном мире отверстия, через которые проникают мысли другого.

Таким образом, коли существеннейшим из всех ипостасей человеческого «Я» является его «встреча с другим», правомерно согласие Мерло-Понти и Гуссерля о том, что в основе и субъективности, и конструирования жизненного мира лежит феномен со-восприятия, который свидетельствует о возможности одновременного бытия и общения людей различных – прошлых, настоящих и будущих культур, диалога, взаимопорождения, взаимодействия, обогащения этих культур.

Лингвистический опыт, по словам Мерло-Понти, свидетельствует о символических отношениях, обеспечивающих сосуществование людей в единой культуре и единой истории. Он стремится реализовать замысел Хайдеггера – придать языку онтологическое значение. Все возможности языка, по Мерло-Понти, уже даны в структуре безмолвного мира человека, в ней же есть все условия для того, чтобы наше говорение было нацелено на мир и адресовалось «другому». Эту коммуникативную и вместе с тем конструктивную роль выполняет искусство и в целом – художественно-эстетичес- кий опыт. Его актуализация в современных условиях преоб-

87

ладания хаоса, а не гармонии, патологии, а не здоровья, аномии, а не нормы, смерти, а не жизни, легитимизации пороков – все это обостряет потребность у нормальных людей в целостности, гармоничности, т.е. в эстетизации человеческого мира, в актуализации художественно-эстетического опыта.

Художественно-эстетический опыт наиболее остро, глубоко и тонко реагирует на все изменения, происходящие в реальной жизни, в процессе этого опыта, вырабатывается определенная критериология культуры, без чего невозможно понять, что есть подлинное, а что – подделка.

Герменевтически ориентированные знания реформируют систему логически связанных положений, которые делают возможным объяснение и прогнозирование событий, но они помогают установить коммуникативное пространство. Не имеют отношения к «данным», фактам, примерам, но заняты исследованием человеческих творений: словами, текстами, действиями, в которых выражаются интенции, надежды, опасения и страдания индивидов.

Ю. Хабермас о социальной коммуникации как конкретизации феноменологического анализа

Поэтому герменевтики пытаются истолковывать цели, сущность и функции познания во взаимосвязи с жизнедеятельностью человека, что по существу конкретизирует Хабермас, поддерживая, что для развития социальных наук необходима теория, способная «эксплицировать структуры жизненного мира нашего повседневного общения»1. Речь фактически идет о феноменологическом обосновании понимающей социологии. Вместе с тем Хабермас считает, что при исследовании жизненного мира нельзя ограничиваться феноменологическим анализом сознания, необходимо выйти за его пределы и обратиться к анализу социальных коммуни-

1 Zur Logic der Sozialwissenschaften Philosophie Rundschau Tubingen. 1967.

88

каций. Медиумом социальных коммуникаций является язык, что и обусловливает тот исключительный интерес, который проявляется к языку. Он является для Хабермаса интерсубъективной системой, на основе которой строится «жизненный мир». Хабермас утверждает, что герменевтическое понимание компенсирует разорванность интерсубъективных коммуникаций1.

1 Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. – СПб.: Наука, 2000.

89