Методология социального познания. Учебное пособие

его концепции герменевтического круга, и в обращении к «онтологическому повороту», связанному с Хайдеггером.

Онтологический характер понимания в трактовке М. Хайдеггера

Понятие круга имеет неформальную природу, он не субъективен и не объективен. Он описывает понимание как взаимодействие двух движений: традиции и истолкования. Антиципация смысла, направляющая наше понимание текста, не является субъективным актом, но определяет себя из общности, связывающей нас с преданием. Эта общность, однако, непрерывно образуется в нашем взаимодействии с преданием. Она не изначально заданная предпосылка – мы сами порождаем ее, поскольку мы, понимая, участвуем в свершении предания и тем самым определяем его дальнейшие пути. Круг понимания, таким образом, вообще не является методологическим кругом.

Герменевтическая рефлексия отвергает «чрезмерное изощрение методологического самосознания науки»1. На том основании, что задача герменевтики, по убеждению Гадамера, заключается не в том, чтобы разработать метод понимания, но в том, чтобы прояснить условия, при которых понимание совершается. Он не принимает «некую формальную предпосылку», в соответствии с которой понятным является лишь то, что действительно представляет собой законченное смысловое единство2.

Он описывает онтологический структурный момент понимания. Вот почему Гадамер апеллирует к «новому принципиальному онтологическому повороту», связанному с М. Хайдеггером3. Именно он, придав пониманию «качество

1Гадамер Х.-Г. Истина и метод. – С. 353.

2Там же. – С. 348.

3Там же. – С. 351.

61

экзистенциала», помог Гадамеру объяснить «чудо понимания», которое есть не какое-то загадочное общение душ, а причастность к общему смыслу1.

Понимание – это изначальная бытийная характеристика самой человеческой жизни. Радикальное онтологическое размышление Хайдеггера задается целью прояснить эту структуру существования «трансцендентальной аналитикой». Хайдеггер открыл проективный характер всякого понимания и мыслил само понимание как движение трансцендирования, возвышения над сущим. Онтологизируя, в частности, языковую проблематику герменевтики, Хайдеггер способствует превращению герменевтики в учение о бытии, закрепляя тем самым ее философский статус, связывая вопрос о смысле существования с вопросом о смысле познания. Тогда понимание выступает в качестве первоначальной формы человеческой жизни, а не только как методическая операция.

Что же касается интерпретации, Хайдеггер вывел ее за пределы анализа текстов «экзистенциальной предструктуры понимания», различил первичное – дорефлексивное понимание как сам способ бытия человека, тот горизонт предпонимания, от которого никогда нельзя освободиться, и вторичное понимание, возникающее на рефлексивном уровне, где и реализуется причастность к общему смыслу.

Историческая обусловленность понимания

Как эта причастность к общему смыслу достигается, если подлинный смысл текста или художественного произведения никогда не может быть исчерпан полностью, приближение к нему – бесконечный процесс? В этом процессе постоянно открываются новые источники понимания, выявляющие неожиданные смысловые связи. Поэтому понимание

1 Гадамер Х.-Г. Истина и метод. – С. 346.

62

является не только репродуктивным, но всегда и продуктивным отношением, «действенно-историческим свершением», по словам Гадамера.

Одним из важных условий понимания Гадамером рассматривается временной фактор. То, что позднейшее понимание обладает по отношению к изначальной продукции принципиальным преимуществом и потому может быть признано более глубоким, не столько объясняется позднейшим осознанием, уравновешивающим интерпретатора с автором, сколько, напротив, свидетельствует о не снимаемом различии между ними, различии, заданном исторической дистанцией. Каждая эпоха понимает дошедший до нее текст посвоему, поскольку он принадлежит целостности исторического предания, к которому она проявляет фактический интерес и в котором стремится понять самое себя. Действительный же, обращающийся к интерпретатору смысл текста не зависит от окказиональных моментов, представленных автором и его изначальной публикой. По крайней мере, он этим не исчерпывается, ведь он всегда определяется также исторической ситуацией, в которой находится интерпретатор, а следовательно, и всем объективным ходом истории в целом.

Такой автор, еще не оттесняющий понимание в сферу исторического, со всей наивностью и непредвзятостью отдает себе в этом отчет, утверждая, что сам автор текста не обязательно понимает истинный смысл текста, потому сам интерпретатор часто может и должен понимать больше, чем он. Это утверждение имеет принципиальное значение. Не только от случая к случаю, но всегда смысл текста превышает авторское понимание.

Зависимость познающего субъекта от ситуации, в которой происходит понимание, становится одной из центральных тем герменевтики. Гадамер считает, что благодаря своей историчности и конечности познающий субъект получает уникальную возможность определить ход истории, понимать

63

ее, исходя из определенных условий, «предрассудков» и «предмнений» своей эпохи. Гадамер, говоря о предпосылочности человеческого знания, имеет в виду, в том числе, и власть исторической традиции, которая не позволяет познающему субъекту иметь независимое от нее мнение. Но она же и «спасает» последнего от забвения, вплетая его точку зрения в исторический контекст.

Все интерпретации равны перед лицом истории. Задача интерпретатора – не отбрасывать власть традиции, но вступить с ней в диалог. В трактовке Гадамера традиция является объективным моментом, призванным противопоставить мнению интерпретатора предшествующие варианты истолкования событий или текста. Исследователь свободен в выборе одной из возможных интерпретаций. При этом сложно установить истинность понимания, так как понимание, по словам Гадамера, «всегда иное». Относительным критерием истинности или правильности выбора может служить временной интервал, который «фильтрует различные точки зрения на предмет исследования». Проверка истинности происходит в области смыслов и значений.

Человечество вступает в бесконечный диалог с традицией, одновременно живя и действуя в ней. Любое понимание, в котором решающую роль играет воображение исследователя, носит характер интуитивного прозрения, когда не исследователь открывает истину, но последняя «овладевает» им, становясь «пониманием – проектом», побуждая, мотивируя действие.

Действенная природа понимания

Гадамер обосновывает тезис о том, что понимание есть род действия. Поэтому нельзя сводить понимание только к рефлексии и мышлению. Понимание действенно по самому своему существу. Находясь в той или иной ситуации, человек вынужден действовать (хотя бы заставить «текст загово-

64

рить»). И он действует в силу подготовки, используя знание для того, чтобы понять конкретную ситуацию, увидеть, что

вней правильно и действовать в соответствии с этим. Неправомерно, считает Гадамер, руководствоваться ценностями, не добытыми в понимании. Цели не известны заранее, они осмысливаются в последовательных актах применения к смыслам. Так реализуется герменевтический опыт, углубление понимания.

Гадамер считает, что герменевтика – это прежде всего практика и реализуется как деятельность в широком смысле,

втом числе – и по осмыслению (интерпретации текста). Объясняет это так: действительность не только теоретически познается научными средствами, но и жизненно практически «испытуется» человеком. Поэтому часто говорится не о познании, а об опыте мира, т.е. о формах практического, научного, эстетического опосредования реальности, а именно: «опыт истории», «опыт философии», «нравственный опыт», «опыт искусства», «религиозный опыт». (Целесообразно сравнить их с трактовкой «практик» П. Бурдье.)

По существу, Гадамер говорит о возникновении новой «практической» философии, позволяющей человеку не только лучше понять окружающую действительность, но и ориентироваться в ситуациях взаимопонимания, стресса, кризиса и т.п. Дальнейшее развитие такого взгляда на цели и задачи философии и на роль понимания в жизненной практике человека можно увидеть в современных герменевтических теориях социального действия (П. Рикер, Х. Арендт) и где понимание в онтологическом контексте превращается в понимание – побуждение к компетентному и адекватному действию исторического субъекта. В свою очередь, публичное пространство как ситуация действия такого субъекта может быть представлена как текст и проанализирована герменевтически.

65

ОЦЕНКА ГАДАМЕРОМ ПОТЕНЦИАЛА ИСКУССТВА ДЛЯ ГЕРМЕНЕВТИКИ

Искусство и философия

Гадамер стремится обогатить философию потенциалом искусства, без которого она (философия) теряет свою жизненность. Он пишет, что философия, которая отказывается от искусства, платит за это «внутренним опустошением», ибо искусство, по его утверждению, «есть подлинный органон философии»1, так как содержит неисчерпаемые возможности соединения традиции и современности, понятного и допонятийного, интеллектуального и чувственного, предвидимого и неожиданного. Значительность искусства Гадамер связывает с тем, что его прерогативой является эстетическое, красота, которую он ставит выше блага, потому красота являет себя из самой себя, делает себя очевидной в своем бытии2 . В прекрасном содержится сущее и его открытость. Оно являет собою соразмерность и симметрию. Там, где торжествует праздник прекрасного, даны и благое и истинное, и этическое и логическое. Что особенно важно для Гадамера, что прекрасное – венец понимания, центр единства человека с вещами и человека с человеком. Это полнота понимания, достигнутая в герменевтическом опыте. Так, понятое прекрасное есть истина. Неисчерпаемые возможности соединения традиции и современности, понятного и допонятийного содержит в себе искусство.

Искусство есть отношение изображения к изображаемому, отношение изображения к неизображенному – отношения как внутри самой структуры изображения, так и в многочисленных его контекстах. Сам акт сопоставления искусства с жизнью свершается не прямо, а по спирали, как

1Гадамер Г.-Х. Актуальность прекрасного. – М.: Искусство, 1991. – С. 9.

2Гадамер Г.-Х. Истина и метод. – С. 556.

66

подвижная корреляция, при которой сложная многофакторность действительности соотносится не только с произведением искусства, но и с его опосредованными и многочисленными контекстами.

Гадамер в докладе и статье «Искусство и подражание» беспредметное, нефигуративное искусство рассматривает как запечатление упорядочивающей духовной энергии, как залог порядка в мире привычных и безликих массовых вещей современной индустриальной эпохи. Искусство воссоздает принципиально новый уровень действительности, который отличается от нее резким увеличением свободы. Свобода приносится в те сферы, которые в реальности ею не располагают. Безальтернативное получает альтернативу. Резкое увеличение степеней свободы по отношению к реальности делает искусство полюсом экспериментирования результатами увеличения свободы. Предоставляя возможность выбора, которой действительность не дает, искусство тем самым в жизнь вводит возможности непредвиденных вариантов поведения.

Наше восприятие никогда не бывает простым отображением того, что дано чувствам, оно является и в некотором роде осмыслением. При видении многое упускается из виду, но благодаря способности человеческого восприятия, оно «прозревает» то, чего вовсе и нет. В процессе видения большую роль играет тенденция инвариантности, в силу которой вещи видятся максимально так, «как они должны быть». Пристальное созерцание и вникание – это не просто видение чисто внешнего облика. Оно само по себе уже и определенное толкование.

Способ бытия того, что эстетически воспринимается, – это не наличие. Там, где речь идет о значимом изображении, например, в произведениях изобразительного искусства, если они не беспредметно-абстрактны, значимость определенно играет ведущую роль в прочитывании образа. Только если мы познали то, что изображено, мы можем «прочесть» кар-

67

тину, да, собственно, только тогда, по своей сути, она и становится картиной. Смотреть – значит расчленять. До тех пор, пока мы только прикидываем различные формы членения или только колеблемся между ними, как в случае с некоторыми загадочными картинками, мы еще не видим, что там есть. Загадочные картинки – это тем самым художественное увековечивание таких колебаний «мук зрения»

Сходным образом дело обстоит и с произведениями словесного искусства. Только когда мы понимаем текст, т.е. владеем языком, с которым имеем дело, этот текст может быть для нас произведением словесного искусства. И даже когда мы слышим почти «абсолютную» музыку, мы должны ее понимать. Только когда мы ее понимаем, когда она нам «ясна», она становится для нас художественным образом.

Онтологический характер эстетического познания

Искусство представляет собой совершенствование действительности, а не ее иллюзорную маскировку или преображение. Гадамер связывает это с онтологическим определением эстетического сознания, которое нельзя сводить к понятию эстетической видимости, так как в нем содержатся «…черты, отличающие сознание образованное: возвышение к общему, дистанцированность к партикулярности непосредственного принятия или отвержения…»1.

Гадамер часто апеллирует к Гегелю и, в частности, к его мысли о роли эстетики в современном мире. Имеется в виду суждение Гегеля об эстетике как об одной из самых важных универсальных дисциплин. Он писал: «Идея, которая все объединяет, идея красоты в самом высоком платоновском смысле слова: я убежден, что высший акт разума, охватывающий все идеи, есть акт эстетический, и что истина и благо соединяются родственными узами лишь в красоте.

1 Гадамер Г.-Х. Истина и метод. – С. 129.

68

Философ подобно поэту должен обладать эстетическим даром. Люди, лишенные эстетического чувства, – буквоеды. Философия духа – это эстетическая философия. Ни в одной области нельзя быть духовно развитым, даже об истории

нельзя рассуждать серьезно, не обладая эстетическим чувством»1.

Особенности познания искусством

Значимость эстетическому сознанию придает еще и то, что оно, по словам Гадамера, обладает характеристиками настоящего времени. Тем самым оно определяется и как историческое – не в смысле фактографического изображения, а в том смысле, что в нем сосредоточена вся культурная ценность. Великие художники превыше всего всегда ценили заложенную в искусстве возможность познания смысла и духа своего времени, способность искусства улавливать и раскрывать объективное содержание творимой человечеством истории, объемлющей сферу как общественной, так и частной жизни людей. Гадамер убежден, что искусство не есть бесцельная «игра», которой предается в часы досуга человек. Не является оно источником и отрешенного от жизни чистого эстетического наслаждения. Искусство есть особый инструмент познания, при посредстве которого человек постигает самого себя, свой духовный и эмоционально-чувственный мир, его возможности и богатства, а также собственную деятельность, в конечном счете – и историю.

Искусство – один из наиболее совершенных и полных форм выражения духовного. Оно не просто аспект или его сторона, а по своей природе является квинтэссенцией духовности.

Пантеон искусства – это не вневременное настоящее, которое предстает чистому эстетическому сознанию, но дея-

1 Гегель Г.В. Работы разных лет. В 2-х тт. – Т. 1. – М., 1970. – С. 212.

69

ние исторически собиравшегося и накапливавшегося духа. Эстетическое познание – это способ самопонимания, но всякое самопонимание осуществляется не чем-то внешним, что понимается и включает в себя его единство и обособленность. В той мере, в какой мы находим в мире произведения искусства, а в отдельном произведении находим мир, оно не остается для нас чуждым космосом, в который мы по волшебству переносимся на мгновение. Скорее мы учимся в нем понимать себя, а это означает, что мы переносим неконтинуальность и точечность переживания в континуум нашего бытия. Поэтому возможно обрести такую позицию относительно прекрасного и искусства, которая не претендует на непосредственность, а соответствует исторической действительности человека.

Должно или не должно познание быть заложенным в искусстве? Не содержится ли в познании искусства требование истинности, отличной от истинности науки? – спрашивает Гадамер. И рассуждает следующим образом: «Разве задача эстетики – не в том, чтобы обосновать именно то, что познание искусства – это тип познания своего рода, наверняка отличающийся от типа чувственного познания, которое поставляет науке конечные данные, на которых она строит познание природы, но также отличающийся и от нравственноразумного познания и вообще от всякого понятийного по-

знания, оставаясь все же познанием, т.е. опосредованием истины»1.

Основной пафос Гадамера в трактовке эстетического заключается в преодолении его субъективизации, в обосновании художественного опыта как познания, как исследование законов бытия в области человеческого духа. Это, по сути, продолжение научной работы. Интересное подтверждение этой мысли находим у А. Ухтомского, который писал: «Язык искусства и символов иногда необходим, ибо без него

1 Гадамер Г.-Х. Истина и метод. – С. 143.

70