Методология социального познания. Учебное пособие

ПРОБЛЕМЫ ПОНИМАНИЯ В СОЦИАЛЬНО-ГУМАНИТАРНОМ ЗНАНИИ

Прагматический метод и эффективность познания

При всех различиях наук, отраслей знания, специфику каждой из них, единственный по-настоящему фундаментальный идеал науки, по убеждению Поппера, это достижение углубленного знания, не важно, что именно постигается научно: единичное или общее, истинностное или ценностное отношение. Наука всеядна, ее интересует и то, что есть, и то, что может быть, и то, что должно быть. Этот прагматический пафос – итог усилий представителей самых различных философских направлений ХХ века. В каком-то смысле можно говорить о нем, как о методе. К прагматическому методу приходится обращаться там, где наука имеет дело с предпочтениями людей, какой бы природы они не были. В ХХ веке предпочтения принято называть ценностями. Наука же о ценностях называется аксиологией. С этих терминологических позиций прагматический метод можно именовать аксиологическим. Следует, однако, учитывать, что есть такие философские направления, например, онтология Хайдеггера, в которых аксиология не приветствуется и считается «нововременным» пережитком. В таком случае приходится различать прагматический и аксиологический методы. Вместо ценности Хайдеггер ставит, по сути, экзистенциалы. Для нас важно, что ни одно из философских направлений ХХ века не отрицает прагматику, наоборот, ей везде придают столь большое значение, как никогда ранее. Это связано в том числе и с таким предназначением науки, как поиск смыслов. Смысл – более широкая категория, чем мысль, понятие (это со-мысль). В зависимости от используемого метода, меняется обличие смысла. При аксиоматическом методе смысл выступает в форме логических и математических конструкций

31

и их взаимосвязи. При гипотетико-дедуктивном методе смысл есть понятие и реализуемое посредством его объяснение. При прагматическом методе смысл реализуется как истолкование (интерпретация), совершаемое посредством знания, предпочтений (ценностей) людей, различного рода чувств, эмоций, мыслей, идеалов, верований, мотивов, устремлений, целей, интересов и экзистенциалов.

Понимание как проблема герменевтики

Довольно часто совершаемое в рамках прагматического метода истолкование называют пониманием. В других случаях понимание интерпретируется как реконструкция чувств и мыслей, ценностей тех или иных субъектов. Что касается механизма становления ценностей, то он во многом схож с открытием понятий. Часть ценностей приходит к нам вместе с традицией. Другие, возникнув спонтанно, порой как результат длительных поисков, или исчезают подобно всему виртуальному, либо овладевают умами многих субъектов, превращаясь в нормы и стандарты. Догадки, интуиции, гипотезы – все это актуально в мире становления ценностей. Ценности переносятся из одной области в другую В этом можно видеть, например, смысл метафоры как литературного приема, или просто слова, которое есть промежуточное между знаком и образом. Здесь же используется потенциал индуктивного метода.

Очевидна большая сложность в описании закономерным образом поведения человек, наделенного индивидуальным сознанием, причудливым миром страстей и предпочтений. В научном плане действия человека наилучшим образом описываются схемой так называемого практического вывода. Субъект А намеревается осуществить Х. При этом субъект считает, что он не сможет осуществить Х, если он не совершит В. Следовательно, субъект принимается за совершение У.

32

Здесь между субъектом А и его целью. Х вставляется У (средство.) Вывод: А не имеет смысла без Х.

Научное объяснение и понимание формально во многом схожи. Но практический вывод строится иначе, чем доказательный: при втором – факты соотносятся с законом, в первом – с целями и ценностями (можно корреспондировать с веберовскими формами деятельностями целе-рациональ- ным и ценностно-рациональным). Следует учитывать, что законы актуальны, а цели и ценности потенциальны, они определяют потребное будущее, коренящееся в прошлом и настоящем.

Для гуманитарных наук важна история (корни, истоки, традиции…). Конечно познание в этой области не может сравняться с наукой путем применения индуктивных методов естественных наук. Но, например, Гельмгольц различает два вида индукции: логическую и художественно-инстинк- тивную. Он их различает не логически, а психологически. Второе – это как бы не осознаваемое умозаключение. Кроме того, одной из особенностей гуманитарного познания является то, что единичное не служит простым подтверждением закономерности. Напротив, идеалом здесь должно быть понимание самого явления в его однократной и исторической конкретности. И цель состоит не в расширении количества явлений для более глубокого понимания общих законов, а в понимании того, каковы эти явления: этот человек и этот народ, это государство, каково было их становление, как могло случиться, что они стали таковыми.

Поппер отдает должное генетическим объяснениям, учитывая историческую последовательность событий. А для этого нужна теория. Настаивая на возможности реконструировать ситуацию, он замечает, что историк, пытаясь это сделать, понимает необходимость вхождения в нее как целей и планов вовлеченных в нее людей, так и их знания, которые постоянно изменяются, развиваются.

33

Попперу удалось выделить «болевые точки» соотношения теории и истории науки именно благодаря концепции фальсификации. Ученый стремится к высокоинформативному знанию, но при этом вероятность наступления предсказываемых теорией событий падает, что в первую очередь означает рост вероятности фальсифицируемости данной теории. Отсюда следует, что целью науки является как достижение высокоинформативного содержания, так и высокой степени его возможной фальсификации, опровержимости.

Вывод Поппера на первый взгляд представляется абсурдным. Интуитивно вроде бы ясно, что менее глубокую теорию легче опровергнуть. Тем не менее Поппер прав в том, что более глубокая, более развитая теория должна, по определению, выдерживать столкновения с большим числом фактов, чем менее специализированная теория. Она подвергается постоянной опасности фальсификации. В этом смысле вероятность (степень) ее фальсификации растет. Труднее всего опровергнуть грубую теорию. А ненаучные гипотезы, например, из арсенала астрологии, вообще научно не фальсифицируемы.

При сравнении двух теорий всегда есть возможность по тем или иным критериям предпочесть одну из них. Главным критерием в социально-гуманитарных науках оказывается эффективность прагматика. Прагматический метод – итог усилий представителей самых разных философских направлений ХХ века – от герменевтики до аналитической философии. Не чужд он и постмодернизму, который, хотя и выступает против универсальных ценностей, но не может избежать ценностей в их многообразии.

О близости прагматического метода к герменевтике свидетельствует уже то, что довольно часто совершалось в его рамках истолкование понимания.

Довольно часто совершаемое в рамках прагматического метода истолкование называют пониманием. В других случаях понимание интерпретируется как реконструкция чувств

34

и мыслей, ценностей тех или иных субъектов. Что касается механизма становления ценностей, то он во многом схож с открытием понятий.

О понимании можно говорить в эпистемологическом аспекте как о логико-методологической процедуре в научном познании. Другой аспект – экзистенциально-онтологический, предполагающий выяснение условий и возможностей понимания в целостном человеческом опыте и жизненной практике. Исходными при этом являются положения М. Вебера, который действия человека называет понятным отношением к объектам. В основе этого отношения – субъективный смысл, через который действие, во-первых, может быть соотнесено с действием других людей, во-вторых, определено, в-третьих, понятно объяснено1.

Сама проблема понимания решается Вебером в связи с целерациональным действием. Однако это не означает, что социологическое объяснение ставит своей целью именно рациональное толкование. Он принимает во внимание тот факт, что в поведении человека существенную роль играют и иррациональные аффекты, и эмоциональные состояния. Поэтому оказывается, что целерациональность служит для социологии «идеальным типом» и дает возможность оценить степень также и иррациональности действия. При этом интерпретация конкретного поведения «… не может претендовать на каузальную значимость и всегда остается лишь наиболее вероятной гипотезой»2. В самом деле наиболее рационально постигаемыми являются рациональные связи, которые выражены в математических или логических положениях. Но если понимание рассматривать как способ бытия – «Dasein» (Хайдеггер), то оно выступает как фундамент всех форм человеческого познания, как «проникновение в другое созна-

1См.: Вебер М. Избр. произв. – М., 1990. – С. 602-603.

2Там же. – С. 609.

35

ние с помощью внешнего обозначения»1, как «координация действий при помощи смыслов», по словам Мерло-Понти2 .

Всестороннее рассмотрение проблем понимания – прерогатива герменевтики.

Историческое становление герменевтики

Вдревнегреческой мифологии посредником между богами и простыми смертными был Гермес – посланник Зевса. Он должен был истолковывать людям повеления богов, а богам – просьбы людей. Отсюда и ведет свое происхождение термин, первоначально означавший искусство толкования изречений оракулов, древних текстов, знаков, смысла чужого языка и т.д.

ВСредневековье герменевтика была неразрывно связана теологией, с толкованием сочинений «отцов церкви». В эпоху Возрождения, когда переоткрытие античности осуществлялось посредством дешифровки письменных свидетельств, возник вопрос: могут ли письменные свидетельства помочь узнать истину о людях, живших в древние эпохи, о давно исчезнувших цивилизациях? Средневековые схоласты использовали технику прочтения текстов на исследовательском уровне. Не всё и не все допускались к прочтению. У. Эко в романе «Имя розы» рассказал об одном из таких запретов, организованных в средневековом монастыре сложной системой лабиринтов и ухищрений, создающих недоступность людям определенных текстов.

Гуманизм эпохи Возрождения закрепил изучение текстов на уровне образования. Вместе с тем гуманисты выработали уважительное отношение к авторскому мышлению, считая его обязательным условием постижения истины. Историк, в их трактовке, описывая и сравнивая события, обязан

1Рикёр П. Герменевтика, этика, политика. – М., 1995. – С. 5.

2Phenomenology of Perception. – N-Y., 1962. – P. 326.

36

в познавательном процессе отделять авторское побуждение от свидетельств и фактов, ибо в ходе исторической интерпретации они не только не совпадают, но и противопоставляются. В истории трудно объективно изложить свершившиеся события. Вообще отношение общества к своей истории весьма противоречиво. Причина заключается в том, что история предстает перед нами в виде текстов, в которых могут быть смешаны как реальные, так и вымышленные события. Летописец, дающий оценки действиям исторических лиц и событий, ранжирует их согласно собственным представлениям или даже выполняет определенный заказ, сознательно искажает действительные события. Следовательно, мы имеем здесь дело не с самой реальностью, не с фактами, а с вторичной действительностью, выраженной в текстах. Поэтому у одних историков, например, Иван Грозный – собиратель Земли Русской, а у других – разрушитель экономической структуры, подорвавший опричниной ее основы. При написании истории первичной оказывается идея автора, который излагает события.

В начале XIX века более широкое применение герменевтика имела в филологии. Вильгельм Гумбольдт расширяет предмет герменевтики за счет включения в область ее действия всего богатства языка, понимаемого как деятельность духа и как результат этой деятельности. Он вводит принцип диалога как метода анализа языковых явлений. Много делает для постепенного превращения герменевтики в дисциплину общенаучного характера, что привело к такой парадигме: не искать научные законы, а давать интерпретацию явлений. А для этого надо понимать.

Проблемы понимания в творчестве В. Дильтея

У Дильтея понимание обозначает действие, с помощью которого мы переходим от знака к обозначаемой вещи, от выражения к сознанию, которое себя выразило в том, что

37

сделало решительный шаг, стало условием наук и связи людей, ибо каждый, замкнутый в самом себе, открывается другому только через посредство своих деяний.

В самом общем виде понимание обозначает формы познания Другого. Поэтому Дильтей утверждает, что, действуя, мы должны понимать человека. Возможности понимания, с точки зрения Дильтея, заложены объективно в недрах исто- рико-культурной общности, где живет и действует индивид. В этом и состоит суть логики понимающей деятельности. При чем эту логику Дильтей связывает не только с интеллектом, разумом индивида, а с диалогом. То есть понимание начинается не с самого себя, а с Другого, переживания которого являются в то же время и моими.

Дильтей пытается вскрыть механизм диалога, подчеркивая, что простая апелляция к внутреннему опыту индивида не даст оснований судить об объективности познания. Дильтей вводит категорию «общность» и на вопрос: как возможно понимание? – он отвечает, что между объектом понимания и понимающим существует общность, которая относится не просто к способу обмена информацией между людьми, а к условиям, в которых он осуществляется, в том числе – к внеязыковому контексту общественной коммуникации, механизмом которой является превращение переживания Другого в столь же достоверное для меня, как и мое собственное. Эта общность, этот контекст обусловливает возможность понять другого человека лучше, чем он сам себя понимает. Дильтей объясняет это соотношением переживания и выражения.

Дильтей пытался дать последовательное гносеологическое и методологическое обоснование «наук о духе» как наук понимающего цикла, принципиально противопоставляющих себя естественнонаучно ориентированной социологии. Главная задача – понять человеческую реальность в отличие от природной. Ее обоснование он рассматривал как продолжение начатой Кантом «критики» познания. Но у Дильтея не кантовский «чистый разум», который он критиковал за кон-

38

струирование познающего субъекта, «…в жилах которого течет не настоящая кровь, а разжиженный флюид разума, как голой мыслительной деятельности»1.

С позиций «философии жизни» Дильтей, отбрасывая представления о познающем субъекте как носителе только разума, исследует носителя «исторического разума», а именно человека во всем богатстве его способностей, в его многообразных отношениях, человека как чувствующее, желающее, действующее существо. Именно такой человек является творцом общественно-исторической реальности, ее составной частью, и он же является субъектом, познающим эту реальность. Другими словами, человека он рассматривал

внеразрывном единстве с его социокультурной средой и в его взаимодействии с другими людьми.

Восприятие других людей происходит также как чувствующих, мыслящих, волящих существ, поэтому их внутренний мир трактуется по аналогии с непосредственным внутренним опытом воспринимающего. В результате рождается «со-чувствие» как факт знания о внутреннем мире другого человека. Внутренний опыт, в ходе которого «Я», углубляясь

всвои собственные состояния, никогда не дает мне возможности осознать свою индивидуальность. Только сравнение себя самого с другими дает о себе знание относительно индивидуального во мне. Это и предполагает необходимость поворота во вне, т.е. изучение других людей.

Как же Дильтей обосновывает механизм понимания? Для познания моей собственной индивидуальности внутреннего опыта недостаточно. Только в сравнении себя самого с другим я составляю опыт об индивидуальном в себе. Этот вид познания и есть понимание. Он рассуждает так: чужое бытие не исчерпывается чувственно данными явлениями, выраженными в разного рода знаках. Процесс, в котором мы из знаков извне чувственно данных познаем внутреннее, он и

1 Дильтей И. Введение в науки о духе. Т. 1. – М., 2000. – С. 157.

39

называет пониманием. «Оно простирается, – пишет он, – от усвоения детского лепетания до проникновения в «Гамлета» или в «В критику чистого разума». Человеческий дух говорит нам из камней мрамора, музыкальных звуков, жестов, слов и письма, поступков, хозяйственных организаций и учреждений. Во всем есть смысл, обнаружение которого нужно для понимания»1.

Возникает вопрос, откуда и как в замкнутом кругу нашего «самодостоверного» переживания мог появиться кто-то Другой? Дильтей использует понятие «выражения». Под ним он понимает совокупность проявлений душевной жизни Другого, как они даны нашему собственному переживанию, сыгравшему роль соединительного звена между внутренним переживанием индивида и переживаниями Другого, между «Я» и «сознанием вообще», между уникальностью внутреннего опыта отдельного человека и типическим опытом многих людей, между неповторимостью субъективного и общезначимостью «объективного духа».

Выражение сообщает нам о том, что является для нас абсолютно достоверным, так как относится к области непосредственных данностей внутреннего переживания. С помощью понятия «выражение» Дильтей стремился объяснить переход от субъективной достоверности моего индивидуального переживания к тому факту, что существуют не только мои переживания, но и переживания Другого. Выражению надлежало играть роль своеобразного гаранта общезначимости индивидуально окрашенных и в этой своей индивидуальной окрашенности – уникальных неповторимых переживаний.

Тем самым выражение служит объективацией переживания: «выражающий» предмет предстает независимым от существования каждого из других людей, но и оборвавшим свои связи со своим создателем, который теперь сам высту-

1 Дильтей В. Введение в науки о духе. Т. 1. – С. 250.

40