Методология социального познания. Учебное пособие

ному, личному и коллективному, к утверждению и к отрицанию…»1.

Отсюда следует важное онтологическое заключение: есть бытие реального (материальная денотация), бытие возможного (форма значения) и «сверхбытие» – то, что оказывается общим в реальном, возможном и невозможном. На последнее не распространяется логический закон противоречия.

Интерпретация как смыслосчитывание и смыслообразование

Познание в гуманитарной науке выступает как проникновение в смысл исследуемого явления. Достигается это через диалог текстов. Текст есть особое смысловое ядро или смысловая целостность. Понять текст и через него целостный смысл явления – это не то же самое, что познать его. Познать означает наложить на исследуемый объект некую познавательную форму или структуру, заведомо отвлекаясь от его целостного смысла.

Представитель гуманитарного знания имеет перед собой не бытие как таковое, не совокупность каких-то явлений и их феноменов, а их смысл, зафиксированный в текстах. Это как бы вторичный уровень бытия. Посредством текста бытие говорит с нами. Смысл отсутствует в отдельном знаке, а присутствует только в целостном тексте.

Поэтому как бы делается приглашение участвовать в конструировании объекта исследования, одновременно и приобщение к выработке его толкования. Ведь человеческая реальность – не собрание готовых вещей и ценностей, а их освоение, участие в процессах человеческого жизненного творчества.

1 Гадамер Г.-Х. Истина и метод. – С. 52.

51

Любой текст – источник множества его пониманий и истолкований. Понимание его автором лишь одно из них. Текст содержит в себе несколько смыслов. В этом состоит его символичность. Символ – это не образ, это сама множественность смыслов. Поэтому понимание текста и не может ограничиться лишь тем смыслом, который вложил в него автор. Оно зависит и от интерпретатора. А это значит, что понимание, раскрыаемое интерпретатором, восполняет текст. Кроме того, множественность смыслов раскрывается не вдруг и не сразу, смыслы могут долго оставаться в скрытом виде, потенциально, и раскрываться только в благоприятных смысловых контекстах последующих эпох.

Необходимо отметить и то, что смысл текста в ходе исторического развития изменяется. Каждая эпоха открывает (особенно в великих произведениях) что-то новое – свое – в соответствии со своеобразием конкретно-исторической и социокультурной ситуации. Важная методологическая проблема социально-гуманитарного знания состоит в том, чтобы исходя из понимания текста как материализованного выражения духовной культуры распредметить субъективные смыслы, объективированные в текстах, услышать через них человеческие голоса и с их помощью проникнуть в «Дух» минувших эпох, чужих культур, а быть может, и возможных…. Дело в том, что всякий текст содержит образ аудитории. Таким путем текст вступает в контакт с широкой сферой культурных традиций, благодаря чему приобретается культурная память. Причем читатель, зритель «вспоминает» то, что ему было неизвестно.

В этой связи можно упомянуть мысль Гадамера о том, что интерпретация не истинна и не ложна, не верифицируема, но может и должна быть обоснована и оправдана, что предполагает осмысление неявных скрытых элементов текста, выяснение их влияния на его значение и смыслы. При этом в тексте важное место занимает «скольжение между разными упорядоченностями», по словам Ю.М. Лотмана, оп-

52

ределяемое как фоновыми бессознательными кодировками, так и смысловой игрой»1. Надо полагать, что в результате этого возникает не только развертывание содержания, но и порождение новых смыслов. То есть контекст богаче текста. Если бы текст не содержал памяти о контекстах, предшествующая культура предстала бы как мозаика несвязанных отрывков и фрагментов. Текст – не застывшая данность, он подобен зерну, содержащему программу будущего развития, резерв динамики в процессе функционирования в иной культуре, в которую текст вторгается как «метеоритный» дождь, по словам Лотмана.

Литературный текст, например, «Гамлет» Шекспира, не остается только тем, что писал автор. Семантическая аура произведений, по мысли Лотмана, включает в себя все те интерпретации, даже память о находящихся вне текста событиях, которые могут в связи с текстом Шекспира вызывать ассоциации. Он пишет: «Мы можем забыть то, что знал Шекспир и его зрители, но мы не можем забыть то, что мы узнали после них. А это придает тексту новые смыслы»2.

Гадамер, говоря об активности интерпретирующего субъекта, подчеркивал, что его существование и деятельность развертываются не просто в объективной действительности, но в мире созданных и создаваемых смыслов, образов, знаков, форм, присущих самой структуре и онтологии человеческой жизни. «Поле» интерпретации расширяется, сводясь не только к методам работы с текстами, но и имеет дело с фундаментальными проблемами человеческого бытия в мире. Важно рассмотреть онтологические предпосылки интерпретации. Своеобразные их аспекты усмотрел Ф. Ницше в своей концепции «перспективизма», заключающейся в том, что человек «полагает перспективу», т.е. конструирует мир, меряет его своими возможностями, формирует, оценивает.

1Лотман Ю.М. Культурный взрыв. – М., 1997. – С. 47

2Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. – М., 1996. – С. 22.

53

Поэтому ценность мира оказывается укорененной в нашей интерпретации. Объясняя этот феномен, он считает, что всегда остается «зазор» между тем, что, с одной стороны, есть мир бесконечно изменчивый, с другой – устойчивые, понятные «схемы», определенная логика. Это дает возможность предложить новые способы и «перспективы» и разместить феномены по определенным категориям, т.е. не только «схемы» действительности, с которыми работает познающий субъект. Но изменяющаяся действительность открыта для бесконечных интерпретаций. На первое место Ницше выдвигает интерпретативное «перспективное» отношение субъекта к самому бесконечно изменчивому миру, существенно расширяя всю проблематику и переводя ее в сферу онтологии субъективности. «Перспективизм», способность к интерпретации обосновывается им как неотъемлемое фундаментальное свойство бытия субъекта, его сознания. Таким образом, интерпретация принимается как фундаментальный момент не только познавательного отношения к жизни и миру. Речь идет об укорененности интерпретации в бытии. То есть интерпретация – не только логико-методологическая процедура, она существует как многоликий феномен на различных уровнях бытия субъекта.

Прежде всего условиями понимания выступает активное действие в социальном мире. В чем, например, проявляется активность интерпретатора? Что он «ищет» в тексте? Бесконечное число смыслов, запрограммированных, но о которых он и не подозревал? Или он пытается вскрыть, угадать то, что лишь рождается или может родиться в процессе взаимодействия интерпретатора с текстом? При этом рождаются и новые проблемы: были ли эти непредвиденные смыслы следствием изначально заданной означивающей системы или вопреки ей, а, может быть, – результатом вольных домыслов читателя, полагающегося на свой горизонт ожиданий. Значит проблема заключается в том, чьими сторонниками обеспечивается бесконечность интерпретации. Например,

54

каббалисты Ренессанса утверждали, что Тора открыта бесконечным толкованиям, что зависит от толкователей, тем не менее была запланирована ее божественным Автором.

Всегда ли любой автор предполагает и соответствует ожиданиям? Рассмотрим на примере Л.Н. Толстого. Одна из главных тем в его мысли, что все в Бытии и в человеке совершается не по законам и ожиданиям человеческой логики, а по внутренним законам – то прекрасного и блистающего, то враждебного и темного – Нечто. Приходится признать, что уже не логика человека определяет Бытие, но разум Бытия сообщает смысл жизни, в том числе и логике. По Толстому выходит, что логика все опять и опять пытается строить по-своему, а историческое целое перестраивает все заново и по-своему так, что глохнут в ней без последствий формальные предначертания величайших рационалистов. Логическому рассуждению остается сказать себе, что «отправные интуиции» были оценены не всесторонне. В них надо всмотреться по-новому, переоценить их содержание, прежде чем строить вновь! Во всяком случае, не в логике, но в дологических данных Бытия «предукладываются» и проекты будущего. Надо уметь прислушиваться к тому, что несут в себе текущие события, если мы хотим сколько-нибудь предвидеть предстоящее.

Человек ухватывает эти предуказания истории вернейшим образом не логикой и логическим процессом, но тем интуитивным аппаратом, который мы называем наблюдательностью, чуткостью, проницательностью, совестью. Этот аппарат предшествует логике, даже абстрактно можно сказать лишь то, что показания его тем вернее, чем адекватнее передает он фактические закономерности Бытия, т.е. чем непосредственнее участвует он в самом Бытии.

Интуиция – раньше, проницательнее, чем буква. Наиболее живые и чаще всего безошибочные проекты возникают также интуитивно, как оценка данного.

55

Наташа Ростова отчетливо чувствовала и, как она говорила, – «знала», что ее брат Николай не женится на Соне. Тот возражал весьма основательно, что «этого ты никак не знаешь». Кто же знает «будущее, которого еще нет»? В данном случае Николай стоял за права дискурсии и формальных оснований знания, без которого оно и невозможно. Однако у интуитивного проектирования есть свои права и в то же время они в наглядной безошибочности.

Единственный наш инструмент предвидения – это воображение. «Главнейшим физиологическим органом познавания – предвидения является совесть». По словам Ухтомского: «Это конкретный аппарат условного знания, которое руководит нами и в мелочах, и в крупном»1.

Он пишет: «Если бы потребовалось сказать одним словом, какой орган в нашем человеческом организме является наиболее дальновидным «рецептором на расстоянии», наиболее глубоким зрителем будущего, надо было бы назвать Совесть (со-весть). Таинственный, судящий нас внутри нас, собирающий в себе все источники и порядки ведения, все унаследованные впечатления от жизни рода, и предупреждающий особыми волнениями и эмоциями высшего порядка

о должных последствиях того, что сейчас делается перед нами»2.

Жизненность текста состоит в том, что человек может заставить этот текст заговорить. Означает ли это, что достаточно лишь инициативы интерпретатора? Недостаточно, так как он вынужден приспосабливаться к ситуации, прислушиваться не столько к себе, сколько к тексту. Гадамер пишет: «Скорее тот, кто стремится понять текст, готов его выслушать и позволяет ему говорить»3.

1Ухтомский А. Интуиция совести. – С. 454-455.

2Там же. – С. 458.

3Гадамер Г.-Х. Истина и метод. – С. 321.

56

Единство, реализующееся во взаимодействии текста и интерпретатора, Гадамер называет «делом». Из обращенности к нему вырастает предпонимание. Это не обозначение предварительных суждений субъекта, а понимание на его начальной стадии. У интерпретатора предпонимание выступает как предрассуждение, предрассудок, предание, традиция. Наивно делать вид, считает Гадамер, что можно отказаться от старого, от традиций. История вынуждает нас соединять их с новым. Неуместны как романтическое воспевание традиций, так и их критика, и необходимо, по его словам,

«…оставить место идеям, находящимся в процессе становления»1.

П. Рикер говорил, что текст есть как бы музыкальная партитура, предназначенная для различных исполнений. Мир текста – это мир, который проецируется автором за пределы текста, он складывается из взаимодействия внутренней динамики повествования и его проективных интенций.

Онтологический статус текста пребывает в «подвешенном состоянии»: он избыточен по отношению в структуре текста, он ждет прочтения. Одновременно мир текста избыточен и по отношению к миру повседневности. Это фундаментальная черта горизонта ожидания, где выделяется новое восприятие, противостоящее (или выходящее за границы) наличной культуре, где высвечивается несовпадение между воображаемым миром и привычной реальностью.

Мир читателя – это мир надежд, чаяний, устремлений. В акте чтения происходит пересечение ожиданий автора и надежд читателя, осуществляется акт интерсубъективного общения, где ни субъективность автора, ни субъективность читателя не являются первичными. Более того, интенция автора не дана, как это бывает, например, в прямой речи, обращенной к собеседнику. Она, как и все значения текста, должна быть реконструирована, она становится герменевти-

1 Гадамер Г.-Х. Истина и метод. – С. 334-336, 368.

57

ческой задачей. Понимание текста есть внутренняя духовная работа читателя, соединенная с «даром» текста и стимулированная им. В сознании читателя осуществляется работа со смыслом…

«На всем протяжении чтения идет обмен между модифицированными ожиданиями и трансформированными воспоминаниями. В процессе активного понимания текста перед читателем высвечиваются новые перспективы отношения к истории, обществу, собственному бытию, к возможностям своего мышления – словом, индивидуальное бытие становится, по словам Рикера, бытием «задетым за живое».

Возвращается произведение (в результате усвоения) не в ту точку, где оно началось, а в другую, смещенную по отношению к исходной, благодаря приобретению читателем нового опыта и приведения его в действие, в котором реализуется диалог.

Коммуникативная методология Ю. Хабермаса как дополнение к герменевтической трактовке понимания

С точки зрения Хабермаса, понимание должно опираться на консенсус совместно живущих людей, принадлежащих к одному социальному миру, о чем свидетельствуют их утверждения, убеждения, ценности, предметы материальной культуры, различные институты, общественные системы, произведения искусства и т.д. Они все есть проявления чувства «мы», позиций «третьей» личности и других «очевидностей», о которых мы знаем до всякого теоретизирования, и что является конкретно-историческим процессом производства социальной реальности1.

1 См.: Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. –

СПб., 2000.

58

М.М. Бахтин как создатель диалогической герменевтики

Если у Гадамера в основном осуществляется переход от методологии интерпретации к уподоблению последней интерпретации диалога, у Бахтина – переход от идеи диалога к проблеме понимания текста. Вообще принцип диалога оказался прочно связанным с герменевтикой ХХ века.

О принадлежности Бахтина к герменевтическим рассуждениям свидетельствует прежде всего его интерес к онтологии художественного произведения. В традиционной эстетике искусство относят к области не бытия, но сознания. Для герменевтики характерно иное понимание, а именно: художественное творчество бытийственно, делает реальность более реальной. Бахтин утверждает, что через художественное изображение осуществляется «прирост бытия». Образ реален хотя бы потому, что он обладает силой воздействия на жизненную реальность. Бахтин также считает, что активность художника-творца поднимает действительность над потоком времени. В трактате «Автор и герой в эстетической деятельности» он сравнивает автора с Богом. Автор «спасает», «искушает» героя, переводит его в высший, по сравнению с жизненно-эмпирическим, план бытия.

Бахтин разрабатывает теорию экзистенционального диалога, определяя его как противостояние человека человеку, при котором раскрываются глубины души. Диалог соответствует такой жизненной ситуации, когда в общении человека интересует один лишь его партнер в его собственном глубинном бытии, когда собеседники направлены исключительно друг на друга. В этом понимании Бахтин отличается от Гадамера, по мысли которого собеседники обращены на «общий предмет», а не в душевную глубину партнера. То есть понимание другого осуществляется не непосредственно, а через понимание предмета. Выходит, что диалог ведут не собеседники, но само дело – сам логос, объединивший их. По существу диалог разворачивается сам собой из своей мисти-

59

ческой глубины, подобно тому, как само себя «разыгрывает» художественное произведение.

Разные модели диалога проистекают из того, что для Бахтина диалог самоценен, у Гадамера диалог появляется как метафора для процесса понимания текста. При интерпретации как бы происходит диалог интерпретатора с субъектом текста, каким вовсе не обязательно является реальное авторское «Я». Очевидно, что интерпретатора интересует содержание текста, его объективный предмет, а отнюдь не это «Я». У Бахтина все наоборот: смысл текста слит с личностью автора, смысл глубочайшим образом персонален, текст очеловечен. Объяснение заключается в том, что герменевтика родилась из библейской экзегезы. Вера в богодухновенность библейского текста исключает интерес к личности древних авторов. Экзегеза направлена на надличные объективные библейские смыслы, и именно здесь находятся истоки герменевтического представления о «предметном» диалоге.

Бахтин же берет экзистенциональный смысл любого диалога, в котором всегда в конечном счете встречаются две личности. В диалоге предмет беседы выступает лишь как повод для личностной встречи. И недаром Бахтин заявляет о неважности сюжета и прочих объектных моментов для романов Достоевского: в соответствии со своей интуицией диалога Бахтин считает, что поэтика Достоевского стоит на чистом отношении человека к человеку, а не на стремлении разрешить те или иные умозрительные проблемы.

Интересно сопоставление бахтинской и герменевтической концепции красоты. Их роднит онтологический подход к ее истолкованию. Красота наделена высшим бытийственным статусом в обоих случаях, красота «божественна», но божественность при этом понимается изнутри разных культурных традиций. Герменевтика идет от неоплатонизма. У Бахтина место платоновской вечности занимает «абсолютное будущее», предполагающее неограниченность бытия. У Гадамера подобный онтологический контекст содержится и в

60