«Мне не до смеха - мне до страха» (речевое развитие ребенка от первого слова до семи лет)
.pdf
Глава I. Речевой «старт» (от первого слова до 3 лет)
финитив в значении категоричного требования (ср.: [Лепская, 1997; Елисеева, 2014]).
Наблюдения, подтверждающие данные положения, в речи внуков были приведены выше. Первым словом Жени уже в год и 4 месяца было дать (в значении требования), инфинитив продолжает быть востребованным и далее: (1, 10) Алить (Налить). Побуждение к действию, однако, выражается в основном формами повелительного наклонения:
Ж: (1, 9) нисИ (неси), тюсИ (туши), (1, 10) цитАй (читай), (2, 0) ГлидИ-
ка! Лясё (Гляди-ка! Хорошо), (2, 4) ПАпа, атрЕс мне хлЕпа, цёрнъй
(Папа, отрежь мне хлеба, черного).
Первые высказывания, с которых дети начали постижение синтаксических отношений в языке, тоже побудительные – А: Вая, титИсь (Варя, садись), Ж: (1, 8) ПАпа дИ (папа, иди), (2, 0) СюдА клядИ (Сюда клади). Первые синтаксические структуры связаны с пространственной локализацией предмета (чаще через местоименные наречия): В: Там зук (Там жук); Т: Мама тут доми (Мама тут, в доме); Ж: (1, 8) Тёся там (Тося там). Данные факты вполне укладываются в гипотезу о первичности тех типов высказываний и структур, которые содержат в этом возрасте наиболее востребованные для эффективного общения смыслы.
Освоение частеречных категорий и употребление слов в речи согласно их требованиям – чрезвычайно трудная задача, которая после этапа освоения детьми необходимого для жизнедеятельности грамматического «ликбеза» отражает вариативность в формировании грамматических законов. Как совершенно справедливо пишет Т. А. Гридина, «дети с особой остротой ощущают потребность увидеть за словесной формой некое доступное им содержание, следуя при этом не установлениям нормы, а “логике” языковой системы (путем сверхгенерализации интуитивно выведенного “правила”, алгоритма)» [Гридина, 2018: 66].
На этапе наблюдения за речевым развитием детей от первых слов до трёх лет мы можем отметить вариативность в прочтении грамматических законов в отношении рода, например предпочтение у Жени женского, у Толика – мужского. Варя редко, но ошибалась в отнесении слова к определённому роду, что отражалось в выборе падежного окончания: Мама, возьму соля (соль). Как видим, на форму существительного оказала влияние более продуктивная система падежных окончаний 2-го склонения. У С. Н. Цейтлин несколько иная интерпретация игнорирования 3-го склонения – в пользу первого. «Большинство детей
61
О. В. Мякшева. «Мне не до смеха – мне до страха»
в течение определенного времени игнорируют так называемое 3 склонение существительных, используя флексии 1 склонения существительного вместо флексий 3 склонения: под скатертей вм. под скатертью»
[Цейтлин, 2019: 294].
Оригинально осваивалась Женей и Толиком категория вида глагола: у Жени образование совершенного вида с помощью суффикса И, у Толика – будущего времени у глаголов совершенного вида аналитическим способом буду прочитать, ср. у Н. В. Гагариной [Гагарина, 2008].
С. Н. Цейтлин, говоря о типичных ошибках инофонов, приводит пример, связанный с категорией вида глагола: Все будут тебя сфотографировать. По её мнению, русский ребенок в раннем возрасте уже осваивает это почти не поддающееся вербальному объяснению правило, что лишний раз подчеркивает ведущую роль имплицитного (неосознаваемого) научения в овладении языком [Цейтлин, 2020: 13]. Далее автор делает такой вывод: «Нормально развивающийся русский ребенок в возрасте двух – двух с половиной лет уже владеет базовыми правилами выбора морфологической формы, объединяющей в себе две или более граммемы» [Цейтлин, 2020: 13].
Наблюдение за формированием речи Толика показало, что категория вида у него сформировалась позже названных ученым сроков, однако, на наш взгляд, это ни в коей мере не доказывает, что формирование его речи не соответствует норме. Забегая вперёд, скажем, что в 3,5 года Толик демонстрирует вполне сформировавшийся грамматический каркас языка, однако собственная концепция образования формы будущего времени отражается в речи и в 4 года: Я не буду его никогда взять с собой (взять вместо «брать»).
В записях речи Жени Гвоздева мы находим употребление женско-
го вместо мужского почти до (2, 9): Я нашлА нОвую кнИжечку; ОпЯть пошла в шкОлу; Я твоИ унеслА в шкОлу кнИги. Чуть позднее – наобо-
рот, употребление мужского вместо женского: Мышь кого-то обгрыз;
Края-то обгрыз.
Варя к трём годам употребляет прилагательные (в правильной форме), а также наречия размера, цвета, вкусовых и тактильных ощущений, оценки. Использует глаголы существования, движения, действия, состояния (физиологического, психологического), восприятия, оценки (в основном эмоциональной), грамматические формы глаголов разнообразны – повелительное, изъявительное (будущее, настоящее и прошедшее времена) наклонения, условное не замечено, к концу наблюдений употребила краткое страдательное причастие: (Андрею) Не ходи сюда, здесь занято. В основном к этому времени демонстрирует
62
Глава I. Речевой «старт» (от первого слова до 3 лет)
хорошо осмысленную систему падежных значений и форм. Например, рассказывает маме о том, что делала на даче (ей три года). В: ПаливАя,
капАя. Как эта убияйка называется? (Поливала, копала. Как эта убиралка называется?) – М: Культиватор. – В: Тъяву убиЯя куйтиватайом
(Траву убирала культиватором). Однако у Вари вплоть до 3 лет ненормативным было употребление некоторых форм местоимений: Кого так называется (кто так называется), с кавом пойдём (с кем пойдём), что тоже вполне объяснимо – склонение местоимений нередко уникально, несистемно.
В словообразовании тоже встречаются неточности: Мама, отвейнись ко мне (отвернись ко мне). К. И. Чуковский считает, что ребенок в этом возрасте легко отрывает приставки от корня [Чуковский, 1981: 293]. В приводимом примере, на наш взгляд, выбор приставки от- вместо по- связан с особой, «эгоцентричной» системой координат: «отвернись от стены ко мне».
А. Н. Гвоздев отмечал (и наши наблюдения подтверждают это), что освоение детьми сложных предложений начинается с цепочек простых, связанных без союзов интонацией. Второй этап – введение союзов. Для Жени он прошел без особых проблем и «сбоев». Ж: (2, 3) Там нет КлидОни, пътамУ ста анА харАит КлидОна (Там нет Гвидона, потому что он хворает, Гвидон), (2, 5) КадА я буду пабОльсы, тадА я буду заклЕйвъть (Когда я буду побольше, тогда я буду заклеивать).
Для Вари в этом возрасте было характерно нанизывание простых предложений, представляющих собой последовательное описание ситуаций с их оценками, характеристикой человека в отношении к этим ситуациям. Союзы обычно не использовались, кроме и, когда, сто (что). К концу наблюдений, которые легли в основу этой части работы, стала употреблять сложноподчинённые предложения с определитель-
ным придаточным: Эта Етька, в катОей Байён купается (Это речка, в которой Байрон купается); Игая с дедом, котоий ТОей называется
(Играла с дедом, который Толей называется). Легко строит текст, поддерживает разговор.
Синтаксис Андрея, по аналогии с иероглифическим письмом, можно назвать иероглифическим, он мало употребляет вспомогательные грамматические средства оформления фраз (флексии, предлоги, союзы), пытается добиться понимания, используя собственно синтаксические ресурсы – порядок слов и интонацию.
Толик еще до трёх лет проявил особую избирательность в употреблении сложного предложения с глаголом речи / мысли в первой части, см. типичный пример. Т: Мой папа газяй – это гамадий едет
63
О. В. Мякшева. «Мне не до смеха – мне до страха»
(Мой папа сказал, что это командир едет). Знакомясь с наблюдениями А. Н. Гвоздева за речью сына, мы заметили после (2,2) в записях такие однотипные высказывания: Это пАпин, да?; АгОн паЕдит, да? (Вагон поедет, да?), ЛялЕва, да? (Налево, да?) и т. д. Позже их частотность снизилась. В (2, 10) Женя усвоил условную частицу бы и употреблял ее довольно часто, что отразилось в записях. При этом иногда она встречалась почти при каждом слове.
Анализ подобных «всплесков» активности тех или иных типов фраз позволяет предположить, что дети занимаются апробацией «вывода» из глубинной структуры своего сознания в поверхностную определенный, уже «освоенный» ими смысл. Это может происходить скачкообразно и длиться столько, сколько времени требуется ребёнку, чтоб отработать до автоматизма данный механизм.
В процессе вхождения в речевую среду ребёнок создаёт свою собственную модель языка, нередко более системную и логичную, чем модель, кодифицированная в нормах и правилах. «Творческий характер освоения языка ребенком находит свое проявление в создании речевых инноваций, логичных с позиции языковой системы, но при этом не предусмотренных действующей языковой нормой» [Цейтлин, 2019: 297], и этот же автор несколько позже: «Что касается детей, добывающих, подобно лингвистам, языковые правила путем постепенного погружения в окружающую их речевую среду, то нарушения ими языковой нормы объясняются тем, что на каждом этапе развития их языковой системы она является промежуточной, не достроенной до конца, те или иные языковые единицы остаются неосвоенными, те или иные правила незамеченными» [Цейтлин, 2020: 8]. Но среда общения постоянно требует от ребёнка корректировки создаваемой модели по принятым в языке нормам, что мы наблюдаем в данный период их речевого становления. Вероятно, то же утверждение содержится во фразе Т. А. Гридиной: «В сфере детской речи язык проявляет себя “свободно”, не будучи “скованным” нормативными ограничениями»
[Гридина, 2018: 30].
Безусловно, на своеобразие вхождения ребенка в речевую среду общения оказывают влияние многие факторы – формирующийся психотип, гендер и многое другое. Попытаемся охарактеризовать психотипы детей, которые, на наш взгляд, повлияли на их речевое развитие.
Варвара с самого начала осознанной речевой деятельности (10– 11 месяцев) спрашивала и старательно повторяла названия окружающих её предметов, внимательно слушала чтение ей книг, смотрела мультфильмы. На неё оказывала и оказывает сильное влияние окружающая речь (инпут) как по форме, так и по содержанию. Она шёпотом
64
Глава I. Речевой «старт» (от первого слова до 3 лет)
даже повторяла то, что слышала, будто заучивала, а потом в подходящих ситуациях формировала свои фразы. Кстати, о роли многократного повторения в детской речи одних и тех же реплик с целью их закрепления для усвоения структуры языка пишет А. К. Киклевич [Киклевич, 2014: 73]. Примеров тому множество (см. выше), приведём еще несколько. По просьбе мамы репетирует свою речь за праздничным столом: Здъяствуйте всем! Угосяйтесь тойтом и не выпьёвывайте!
(Варя имеет привычку выплёвывать пищу, которую подбирает всегда
вэтот момент стоящая рядом собака, а родители запрещают ей это). Следующие фразы вполне обычны в её ближнем речевом окружении, она их легко повторяет: Это зе не смесно! (Это же не смешно); (папе)
Я занята, пусть тебя мама повожает (провожает); (папе) Не тОгай (трогай), я занята, меня мама фотогафИиет (фотографирует); (ест персик) Не надо мне месать (мешать), я занята. Много фраз заимствует из мультиков, особенно суперпопулярного в то время «Маша и медведь»: Какая я хаёсая, когда спью (Какая я хорошая, когда сплю);
Да дайте зе поигать ебёнку (Да дайте же поиграть ребёнку); Ты в паЯдке? (Ты в порядке?).
Варя активно вбирает накопленный языковой опыт из разных доступных ей источников, чутка к проявлению системности в языке, обобщениям, и на данном этапе она понятна и по-взрослому разнообразна
вформах общения.
Коммуникация с Андреем в этом возрасте затруднена, хотя он не испытывает по этому поводу раздражения – настойчиво повторяет формулируемую фразу по нескольку раз или пытается с помощью ситуативных возможностей решить проблему.
Что касается неречевого взаимодействия, то Андрей в этом смысле адекватен и предсказуем, поскольку реагирует на просьбы действием или не реагирует на них вовсе. Варя любит и может быть послушной, но нередко прибегает к манипуляционным речевым стратегиям, если не настроена на послушание.
Анатолий, как принято в семье – Толик, был «на старте» оригинален в том смысле, что предпочитал почти до двух с половиной лет речевому общению с помощью полноценных фраз только обращение, междометия и звукоподражание. Первичность в его речевом становлении мыслительной способности, а не реализации её в словесном потоке доказывается частотностью к 3 годам, т. е. через полгода после полноценного включения в речевую среду общения, подобных фраз:
Я не казай, я думай, гадА она пася (Я не сказал, я думал, куда она пошла). Предпочтение в его «старте» отдавалось процессу доречевого
65
О. В. Мякшева. «Мне не до смеха – мне до страха»
обдумывания, возможно, использования внутренней речи вместо речи внешней.
Можно предположить, что затянувшееся вхождение в реальное, словесное общение благоприятно сказалось на систематизации его модели языка. Толик быстрее, чем старшие внуки, овладел грамматикой «сложных форм», однако произносительные варианты его фраз, грамматических форм уступают в аспекте приближения к норме вариантам старших внуков, особенно сестры Вари. Допустить использовать звонкие согласные вместо глухих (базиба вместо «спасибо», задик вместо «садик»), гласный а вместо других гласных (аюбаюца вместо «улыбаются», бабагай вместо «попугай») – своего рода осознанный компромисс между тем, что может произнести, и тем, как произнести, чтобы быть понятым.
В неречевом взаимодействии Толик, пожалуй, остаётся самым капризным ребёнком, добивается своего громким плачем, активным непослушанием, полагая, что так быстрее достигнет желаемого результата. В то же время он очень ласковый, терпеливый к боли, если понимает, что её не избежать ради будущего облегчения состояния.
С. Н. Цейтлин утверждает: «При освоении ребенком языка происходят два основных процесса, существенных для формирования морфологического компонента индивидуальной языковой системы ребенка: это, во-первых, постижение правил выбора граммем и, шире, морфологических форм, составляющих грамматическую основу словоформ, и способов конструирования словоформ в том случае, если они отсутствуют в ментальном лексиконе, а во-вторых, пополнение ментального лексикона все новыми и новыми словоформами, которые могут извлекаться гештальтно, а не конструироваться. Не исключено, что дети с разными когнитивными стратегиями тяготеют к какому-то одному из указанных выше процессов, по-видимому, референциальные – к накоплению моделей и правил, этим моделям соответствующих, а экспрессивные – к поэлементному постижению словоформ, однако каждый, так или иначе, использует эти способы параллельно и с самого начала» [Цейтлин, 2020: 15]. Представляется, что Андрей и Толик тяготеют к референциальной стратегии, Варя, и это очевидно даже из её неречевого поведения, – к экспрессивному. Кстати, оригинальность в образовании грамматических форм чаще мы наблюдаем у Толика и Андрея, что является в некоторой степени отражением референциальной стратегии, сигналами работы мозга по упорядочению системных свойств языка для использования его в общении.
Глава II
РЕЧЕВОЕ РАЗВИТИЕ РЕБЁНКА ОТ 3 ДО 7 ЛЕТ
Данное деление на возрастные группы (до трёх и после трёх) условно уже потому, что каждый ребёнок шел своим путём речевого «взросления» и это только удобное композиционное оформление материала. Толик еще не достиг 7 лет, но продлевать для него первый этап не показалось верным и из-за тех же композиционных решений, и по причине значительных изменений у него в речепроизводстве после трёх лет.
2.1. Варвара
Варя к 4 с половиной годам освоила фонетику, даже произносит звук р, правда, в связи с рождением младшего брата иногда переходит на «сюсюкающую» речь (может быть, так старается привлечь к себе большее внимание). Из неосвоенного можно назвать упорное, однако до 5 лет, нежелание произносить не свойственное русскому языку сочетание двух гласных подряд: вместо «фиолетовый» – фалЕтовый, вместо «туалет» – тулЕт. Окружающие взрослые усугубляют ошибку, потому что сами начинают употреблять эти слова в её варианте произношения (уж очень забавно звучит!). Произносит хломастер вместо «фломастер», схотографироваться вместо «сфотографироваться». (Далее мы не будем фиксировать звуковое своеобразие в произношении слов Варей и Андреем, сосредоточимся на лексической и грамматической сторонах их речи).
Грамматический каркас языка к 5 годам Варей тоже вполне освоен, но грамматические ошибки стали заметнее, поскольку расширились границы используемых форм.
С. Пинкер, говоря об усвоении детьми грамматики родного английского языка, пишет об обобщающем характере такого усвоения, поскольку «спряжение и склонение устроены в виде строгих парадигм,
67
О. В. Мякшева. «Мне не до смеха – мне до страха»
где каждому глаголу, как правило, приписана только одна форма прошедшего времени, а каждому существительному только одна форма множественного числа» [Пинкер, 2013: 56]. Вероятно, то же имеет в виду С. Н. Цейтлин: «Нам уже неоднократно случалось отмечать тенденцию, характерную для инноваций русскоязычных детей, отмеченных
вих спонтанной речи, – игнорирование принятого традицией частного правила, являющегося более сложным, замена его на базовое правило, которое называют в таком случае дефолтным» [Цейтлин, 2020:15].
Покажем это на своём материале. Варя, особенно частотно с трёх до пяти лет, допускала ошибки в слово- и формообразовании, потому что, не имея в «ближайшей» памяти нужной формы, опиралась
впервую очередь на системные свойства языка. Приведём примеры этих нарушений и попытаемся указать на их природу. В: Стеру (вместо «сотру») хломастер; Тетя лицо стерИла (вместо «стёрла»), потому что в формирующейся грамматике девочки инфинитив у данного глагола – «стереть». Не сшибил («сшиб», но: «сшибить») книжку; вставаешь рано (вместо «встаешь»), потому что инфинитив «вставать».
Что-то он меня языком лизает, не лижи! («лижет», но ведь – ли-
зать!). Мы самолеты заперЕли в шкафу («заперли», но: запереть); Толик перелаживается на мамину кровать (вместо «перекладывается», а здесь от «переложить»!); Баба нас не улаживала (вместо «укладывала», но ведь «уложить»!); АтакавАй меня («атакуй», но инфинитив –
«атаковать»); Я его пину ногой («пну», но: «пинать»); я сиду (сижу, но: «сидеть»), сейчас добежу до тебя (добегу, но: «добежать»); машины парковАются (паркуются, но: «парковАть») и т. д. Сын А. Н. Гвоздева от глагола «прогнать» в (2, 9) образовал форму будущего времени
прагнём.
Во фразе Купу йогурт (куплю) Варя не учла элевого смягчения, ведь инфинитив «купить», а во фразе Мы удивлимся расширила его позиции, потому что, вероятно, ориентировалась на форму «удивлюсь».
Интересно использование Варей такого варианта ударения в глаголе: Я пограбИла землю (погрАбила), которое, вероятно, оказалось предпочтительней, потому что: «победила», «побелила», «позвонила», «починила», «порулила» и т. д. У Толика в 4 года такая фраза: Щас утонём! Тоже, вероятно, по аналогии с «упадём», «унесём».
Позволим себе привести ещё одно обобщающее умозаключение С. Н. Цейтлин, которое очень уместно после наших примеров и комментариев к ним: «Конструируя словоформу, ребенок опирается на самый простой и при этом самый экономный способ перехода от одной формы слова к другой, игнорируя те способы, которые соответствуют
68
Глава II. Речевое развитие ребёнка от 3 до 7 лет
реальной норме и предполагают дополнительные языковые операции (чередования согласных, участие беглых гласных, смену ударения, наращения основы и т. д.). В сущности, детские формы оказываются более абстрактными <…> и более соответствующими требованиям системности, которая является базовым аспектом синергетики. Грамматическое правило таким образом как бы освобождается из-под гнета лексических ограничений» [Цейтлин, 2019: 295].
Кстати, приведём здесь в качестве доказательства типичности у детей тенденций в формах выражения грамматических значений пример из речи Толика – Т: Подошел к брату и сестре: Пивет, дуги! (Привет, друзья) – и размышления С. Н. Цейтлин о природе такой типичности уже потому, что эти размышления иллюстрируются тем же примером (они называются ученым дефолтными): «Дефолтные словоизменительные модели осваиваются раньше, чем сложные, в которых различия между формами обозначаются не только словоизменительными аффиксами, но дополнительно и другими средствами, что, в сущности, можно считать избыточностью. Сравним, например, “детскую” оппозицию друг – други и “взрослую” друг – друзья, в которой различие между словоформами выражено не только флексиями, но и сдвигом ударения, чередованием согласных, а также наращением основы с помощью |J|. Подобные факты убедительно демонстрируют лингвосинергетическую природу процесса освоения ребенком родного языка» [Цейтлин, 2019: 295].
Всловообразовании у Вари особенно активны новообразования глаголов: Нельзя здесь трубеть (ср.: шум – шуметь). Глагол клювИть вполне системно образован Варей от существительного «клюв», а глагол озвериниться от существительного «зверь» – В: Андрей совсем озверинился, стал агрессивный. Подробнее об окказиональном словообразовании ребенка см. в работах М. Б. Елисеевой [Елисеев, 2019; 2020].
Вотношении активности у детей глагольного словообразования от существительных пишет К. И. Чуковский: «Так велико у детей тяготение к глаголу, что им буквально не хватает глаголов, существующих во “взрослом” языке. Приходится создавать свои собственные. Нет, кажется, такого существительного, которое ребёнок не превратил бы в глагол <…> Часы часикают <…> Не балалай, пожалуйста!» [Чуков-
ский, 1981: 287]. Об активности в речи детей новообразований глаголов
иприлагательных с производящим существительным для заполнения «абсолютных» лакун пишет в своих работах Цейтлин (см., напр.: [Цейт-
лин, 2021].
69
О. В. Мякшева. «Мне не до смеха – мне до страха»
Варе «полюбились» обозначения способов глагольного действия:
Лиса будет прикармливать зайчиков; Я цветок подлечила; Я не передохнУ, буду трудиться; И будет баба приговаривать; Как же я не додумалась в коробке посмотреть! Интересно употребление у Вари глагола переели в значении ‘много, всё съели‘: (играет в куклы) Дети, мои дети, всё переели. У Андрея такие глаголы тоже встречаются:
Сейчас я здесь приуберу; Меня потряхивает; Можно я вздремну по-
ка (едем с дачи домой); Сонник меня подучил; Делал самолет, но не доделал; В садике Коля ударял меня несколько раз.
Даже уже в четырехлетнем возрасте она допускает ошибки, связанные с влиянием более системных форм существительных современного языка: я доросла до лефа (изображения льва на ростомере, не учтено существование в определённых формах беглых гласных), лиса на береге (пока нет дифференциации форм у предложного объектного, о береге, и пространственного, на берегу), хочу кива (киви, неизменяемое существительное в её детской грамматике изменяется по типу склонения существительных мужского / среднего рода).
Довольно много грамматических ошибок у девочки в употреблении форм множественного числа существительных, в которых, как мы знаем, системные особенности в окончаниях, связанные с типами склонения, затушевываются: Все людЯ (люди) здесь (ср. часто употреб-
ляемые в её возрасте – друзья); Мама предлагала мне белков кормить шишками; Никакая я не красивая, ни бусов нет, ни короны, ни сережков. Ср. пример у Н. Н. Носова: «У людей и бабов-ягов только такие бывают носы» [Носов 198: 311]. Как видим из наших наблюдений и иллюстраций цитируемых авторов, одной из «любимых» для детей форм родительного множественного является форма с окончанием -ов, см. у академика Л. В. Щербы: «Когда ребенок говорит: “У меня нет картов”, то он, конечно, творит формы по своей еще несовершенной грамматике, т. е. еще неадекватной грамматике взрослых, а не повторяет, ибо такие формы он, наверное, не слышал от окружения» [Щерба, 1974: 48]. Пример из речи Толика в 4 года: ПоечИ от бойев, стоб бой усъЯ (Полечи от болев, чтоб боль ушла).
Родовые (половые) различия для одушевленных существительных ею стройно систематизируются активными в современном языке фор-
мантами. Для имён лиц: Я буду сыщиницей, которая все исследует (т. е. «ищет». – О. М.) или работа на шахматах; Я была капитанка, а теперь главная пиратка! Для зоонимов. В: Слониха – жена слона. Ср. у Н. Носова: Давай, говорит, слепим котеночка и котиху [Носов, 1982: 315]. Но возможен и такой вариант у зоонима: Это верблюд,
70