Социалистические и леволиберальные течения русского зарубежья 20–30-х гг. ХХ в. Оценки большевистского реформирования России. Очерки истории. Учебник

В результате постбольшевистская модель модернизации России, по их мнению, будет серьезно отличаться от классического западного образца, что и позволило определить ее как модель госкапиталисти- ческую.

Оппонентами Ф. И. Дана, А. Югова, Б. Гуревича в развернувшейся дискуссии выступили Р. Абрамович, Д. Далин, П. Гарви и Г. Аронсон.

Они, в принципе, признали факт глобальности перемен, осуществленных сталинским режимом, однако оценили их как шаг назад, как регресс в развитии российского общества.

Их представления о будущем России базировались на нескольких теоретических постулатах.

Во-первых, они были уверены, что техническая «интервенция» не гарантирует успеха дела социально-экономической, политической и духовной модернизации того или иного общества. По их мнению, Россия должна будет не менее 50 лет развиваться при капиталистическом строе, для того чтобы приблизиться к уровню европейских стран.

Во-вторых, правое крыло теоретиков «Социалистического вестника» было убеждено, что любая госпромышленность изначально нерентабельна по самой своей природе.

В-третьих, они были уверены, что плюсы сталинской модернизации несли в себе негативные черты, а именно: затратный, нерентабельный характер экономики в целом, огромное количество диспропорций, отсутствие связи между затратами и конечной ценой. В результате только диктатура могла обеспечивать существование такой системы хозяйствования благодаря «перекачке» средств из рентабельных отраслей (безжалостное ограбление деревни, экспорт сырья, ограничение потребления). Естественно, по их мнению, в демократической России государство не сможет принудить население расплачиваться за беды российской экономики.

Суть их предложений сводилась к необходимости проведения масштабной приватизации. Государство должно отказаться от практики поддержки промышленности и кооперативов. Они предлагали широко привлечь в Россию иностранный капитал, капитал русского зарубежья и т. д. По сути дела, они предложили либерально-рыночную модель модернизации страны.

Безусловно, их модель страдала определенными методологиче- скими и фактологическими недостатками, на что обратили внимание их оппоненты из левоцентристского крыла российской социал-демо- кратии.

31

Во-первых, исторический опыт доказал возможность успеха дела научно-технологической «интервенции» в ходе осуществления задач модернизации той или иной страны. В ХIХ – начале ХХ в. опыт Японии был более чем убедителен.

Во-вторых, Ф. И. Дан и его соратники обратили внимание на низкую инвестиционную привлекательность постбольшевистской экономики для частных иностранных инвесторов, в связи с чем широкомасштабная приватизация могла бы стать делом весьма проблематичным или же привести к стагнации предприятий, брошенных на произвол судьбы. Национальная буржуазия тем более не сможет наладить работу российских предприятий по причине отсутствия капиталов.

Все эти факторы, по мнению критиков из левоцентристского лагеря «Социалистического вестника», должны будут стать серьезным препятствием на пути внедрения либерально-рыночной модели модернизации России. Однако, по-видимому, сам Ф. И. Дан ясно видел недостатки предложенной им государственно-капиталистической модели модернизации страны. Он не сумел ясно осветить вопрос о совмещении демократии и задачи принуждения населения финансировать нерентабельную промышленность и сельское хозяйство.

Левоцентристы не смогли ответить на вопрос об источниках возврата государством внешних займов, взятых на поддержание национальной экономики.

Скорее всего, Ф. И. Дан предвидел сложности процесса перестройки милитаризованной, затратной промышленности, отдавал себе отчет, насколько трудно будет добиться рентабельной работы от предприятий, привыкших к десятилетиям монопольного нерентабельного хозяйствования. Именно поэтому Ф. И. Дан оговорился, что политический строй постбольшевистской России унаследует некоторые черты политической системы СССР. Очевидно также, что недопущение на русский рынок иностранных конкурентов, определенное налоговое давление на рентабельные секторы российской экономики, другие протекционистские акции не вполне соответствуют общепризнанному пониманию демократии.

Размышления над проблемами постбольшевистской России привели Ф. И. Дана к пессимистическому выводу, что госкапиталистическая модель модернизации России не является гарантией от закабаления страны иностранным капиталом в результате ее финансовой задолженности.

32

Âцелом победу в дискуссии одержало праводогматическое крыло Заграничной делегации РСДРП. Эмоционально-политическое неприятие сталинской деспотии привело теоретиков этого крыла российской социал-демократии к выводу о необходимости «поражения диктатуры вовне и революционного свержения внутри страны».

Компромиссное предложение Ф. И. Дана о переносе теоретического решения проблем страны на гипотетическую грядущую пролетарскую революцию в Европе поддержки не получило. Ф. И. Дан сложил

ñсебя обязанности председателя Заграничной делегации РСДРП и фактически порвал с редакцией «Социалистического вестника» (формально оставаясь ее руководителем до 1943 г.), что значительно ослабило теоретический потенциал РСДРП.

К сожалению, дискуссия 1932 г. была забыта современниками, и ее колоссальный творческий потенциал оказался невостребованным.

Социал-демократы продолжали исследовать большевистские преобразования после окончания дискуссии.

Они отмечали, что тенденция к реализации большевиками своих планов продолжала существовать, однако реальные успехи преобразований были намного скромнее тех хвастливых слов, с которыми выступали лидеры СССР, но и то, что уже было сделано, заслуживало серьезных оценок.

После прихода к власти фашистов в Германии редакция «Социалистического вестника» и лидеры российского меньшевизма перебрались в Париж. Журнал лишился серьезной финансовой помощи. Были нарушены сложившиеся за двенадцать лет связи. Европу покинул Ф. И. Дан, однако журнал нашел в себе силы для продолжения серьезной научно-исследовательской работы.

Â1934 г., оценивая второй пятилетний план, А. Югов признал, что российские социал-демократы были горячими сторонниками индустриализации СССР. Однако те темпы и методы, при помощи которых большевики реформировали страну, были направлены против народа. Поэтому социал-демократы настаивали на учете интересов трудящихся в процессе преобразования России.

Подводя определенные итоги развития СССР за годы сталинских преобразований, А. Югов признал колоссальные изменения в облике страны: «Произведена громадная индустриализация страны, промышленное строительство продолжается быстрыми темпами. Рост продукции несомненен. Страна, конечно, остро переживает болезненные диспропорции хозяйства, но отнюдь не находится в состоянии распада и паралича производства.

33

Рабочий класс возрос в своем числе, и его удельный вес значи- телен в стране.

Государственный аппарат работает хотя и с перебоями и громоз- дко-бюрократически, однако он все же овладел административным и хозяйственным управлением всей громадной страны.

Подавляющая часть крестьянства коллективизирована. Патриархальный быт деревни радикально и в корне разрушен. Происходит гигантская перестройка и обновление основных технических методов сельскохозяйственного производства.

¾И даже в области торговли и обмена, где государство всего менее и наиболее плохо заместило функции частного предпринимателя, оно его настолько радикально выкорчевало, что нет никакого сравнения со временем военного коммунизма».1

А. Югов, О. Доманевская и С. Щварц отмечали, что эпоха НЭПа ушла безвозвратно, что большевизм преобразовал Россию принципиально. В эпоху второй пятилетки начались трансформация легкой промышленности и обращение государства к интересам народных масс. Однако никогда российская социал-демократия не поднималась до уровня оценок 1932 г.

К концу 30-х гг. меньшевики ясно понимали, что, скорее всего, им не удастся вернуться в Россию. Сталинский режим укрепился. Надеяться на его свержение в то время было нереально. В сентябре 1939 г. в письме Ф. И. Дану П. Гарви с горечью писал, что социал-демократия превратилась в горстку эмигрантов, лишенных всяких надежд на возвращение на Родину: «Но вот наступили самые критические моменты для судеб Европы, России и нашей партии, сведенной к горсти эмигрантов, почти к символу прошлого и обетованию будущего.

¾Не уверен, суждено ли нам будет вернуться в Россию, в новую свободную Россию, – в большевистскую нам возврата нет»2.

Русские эмигранты были вынуждены думать, как вести себя в условиях начавшейся войны. Они начали новый исход. Спасаясь от фашизма, значительная часть русских людей стала переселяться за океан, прежде всего в США. В российской социал-демократии традиционно было много евреев. Предсказать их судьбу после оккупации Западной Европы нацистами было несложно. Естественно в этих условиях разрабатывать проблематику постбольшевистской России было сложно.

1Þãîâ À. НЭП 1921 года и уступки 34 года // Социалистический вестник. Париж, 1934. ¹ 7. С. 3.

2РЦХИДНИ, Ф. 265, Оп. 1. Д. 31, Л. 42–44.

34

Уже в Нью-Йорке в 1940 г. в «Социалистическом вестнике» со- циал-демократы заявили, что социально-экономические типы общества, возникшие в 30-е гг. в Европе, схожи между собой. В Германии, Италии и России утвердилась государственно-тоталитарная модель экономики и общества. Эту модель нельзя было признать капиталистической, однако она не могла быть названа и социалистической, несмотря на претензии Гитлера и Сталина. Возникло нечто новое, «нечто третье» – «тоталитарное государственное хозяйство». На глазах российских социал-демократов к 1940 г. государственно-тоталитарная экономическая система охватила практически всю Европу. Социалдемократы понимали, что ее крушение естественным путем вряд ли возможно, так как в это время тоталитарные режимы находились на вершине могущества.

Помимо так называемого «официального меньшевизма» в лице Заграничной делегации РСДРП и «Социалистического вестника» в русском зарубежье работала группа социал-демократических теоретиков, сумевших «перекинуть» своеобразный мост между социализмом и либерализмом. В 20–30-е гг. они издавали журнал «Заря» (1922–1924 гг.) и преемственно связанный с ним журнал «Записки социал-демократа» (1931–1934 гг.).

Теоретики журналов утверждали, что они опираются на идеи Г. В. Плеханова и А. Н. Потресова, считают большевиков узурпаторами и поддерживают все формы борьбы с большевизмом, включая вооруженные.

П. Н. Милюков, характеризуя различные течения русского зарубежья, афористично заметил, что правые социал-демократы (впрочем, как и правые социалисты-революционеры) готовы заменить конституционную борьбу за социализм революционной борьбой за демократию.

Один из патриархов русского социализма, лидер этого течения А. Н. Потресов после эмиграции из СССР в 1925 г. отклонил предложение Ф. И. Дана вернуться в РСДРП. Крупнейшие теоретики этого течения русской социал-демократии – А. Н. Потресов, Ст. Иванович, С. О. Загорский сотрудничали в «Днях» А. Ф. Керенского, «Последних новостях» П. Н. Милюкова, берлинском «Руле» и других изданиях либеральной ориентации. П. Н. Милюков утверждал, что социалисты типа Ст. Ивановича являются самыми естественными союзниками русских либералов. С. О. Загорский даже вел регулярный экономический раздел в «Последних новостях» П. Н. Милюкова, являясь, по существу, официальным теоретиком-экономистом группы П. Н. Милюкова.

35

Одновременно С. О. Загорский, будучи серьезным ученым-экономи- стом, руководил Русским отделом Международного бюро труда Лиги Наций в Женеве.

Другим крупнейшим теоретиком этого течения был Ст. Иванович (Португейс С. И.) – один из старейших участников российского социал-демократического движения. Он сотрудничал еще с дореволюционными социал-демократическими изданиями – «Голос социал-де- мократа» и «Наша заря». Именно Ст. Иванович был неофициальным теоретическим лидером правого крыла российской социал-демократии в изгнании.

Безусловно, правое крыло российской социал-демократии было значительно менее организованно, даже по сравнению с Заграничной делегацией РСДРП. По сути дела, правое крыло было представлено небольшой группой русских теоретиков-беженцев из числа околопартийной интеллигенции. Единственное, что их всех объединяло, была определенная общность теоретических и политических воззрений.

Оценки большевистской политики и гипотетические модели постбольшевистского развития России, предлагавшиеся этой группой, были значительно менее академичны по сравнению с оценками официального меньшевизма. Эмоционально-негативное восприятие большевизма зачастую препятствовало выработке взвешенных, научно значимых оценок этой группой российской социал-демократии.

В основе их выводов лежали традиционные марксистские воззрения. В связи с этим они признавали рыночные формы существования общества как единственно возможный тип человеческой жизнедеятельности. По мнению теоретиков этого течения, четыре года коммунистической политики в России ясно доказали теоретическую бесперспективность коммунистического экспериментаторства.

Они считали, что давление народа заставило большевиков ввести новую экономическую политику, которую теоретики этого течения оценивали как шаг к полноценному капитализму. Сам большевистский НЭП они называли компромиссом. В 1923 г. «Заря» оценивала новую экономическую политику как стремление сохранить государственный капитализм в качестве орудия диктатуры пролетариата и власти компартии при одновременном восстановлении частного капиталистического хозяйства.

Перспективы большевистской социально-экономической политики в 20-е гг. они связывали с дальнейшим углублением рыночных отношений, вытеснением частным сектором государственно-капиталисти- ческого по причине экономической несостоятельности последнего.

36

Помимо этого, они напрямую увязывали экономику с политикой. Большевистская диктатура поставила серьезные препятствия на пути развития производительных сил страны. Большевики отказались предоставить правовые гарантии буржуазии, что создало серьезные препоны на пути первоначального накопления и дальнейшего производственного использования накоплений.

Âоснове их представлений о будущем России лежал следующий тезис: «Россию освободит не социализм, а демократия, в которую социализм входит только одним из элементов. Не социализм, êîå-÷òî

уступающий капитализму, а капитализм, кое-что уступающий социализму, – таково наше ближайшее будущее»1.

По их мнению, развитие нэповских противоречий между задачами создания правовых гарантий предпринимательству и существовавшей идеологизированной большевистской диктатурой могло привести к народному выступлению, последствия которого должны быть губительными для большевиков.

Âто же время в 20-е гг. правое крыло российской социалдемократии не верило в возможность России разрешить проблему своей модернизации силами страны. По мнению Ст. Ивановича, только иностранный капитал был способен решить эту проблему. Ст. Иванович сделал вывод, что модернизация России возможна в двух вариантах:

–или народ сбросит большевиков и будет выступать на переговорах

ñзарубежным капиталом об условиях возрождения России как равноправный партнер;

–или иностранный капитал сбросит большевиков и подчинит себе Россию и в этом случае будет распоряжаться судьбой страны по своему усмотрению.

Следовательно, по его мнению, особенность российской постбольшевистской модернизации будет заключаться в том, сумеет ли национальная буржуазия добиться статуса равноправного партнера на переговорах с иностранным капиталом или же будет выступать в качестве одного из классов порабощенного общества.

Очевидно, что оценки, данные большевистской социально-эконо- мической политике правым крылом русской социал-демократии, были

1Иванович Ст. Русский экономист наших дней // Крестьянская Россия. Сборник статей по вопросам общественно-политическим и экономическим. Прага, 1922. С. 257.

37

достаточно упрощенными и схематичными. Проблемы, связанные с общей социально-экономической и духовной отсталостью России, неконкурентоспособностью продукции национальной промышленности на мировом рынке, противоречия между интересами промышленности и сельского хозяйства фактически остались вне рамок исследования этой части русской социал-демократии.

Достаточно упрощенно правые социал-демократы оценивали сталинский «великий перелом» конца 20 – начала 30-х гг.

Так, Ст. Иванович пришел к выводу, что большевики «отдохнули» за время нэповской передышки, укрепили свою власть, окончательно переродились в «повисшую» над всеми социальными слоями общества деспотию и в конце 20-х гг. вернулись к старой утопии – к построению коммунизма.

В целом правое крыло социал-демократии оценивало рыночный, нэповский вариант большевистской политики как беспринципный шаг правящей диктатуры, предпринятый с целью спасения своей деспотической власти. По их мнению, итогом нэповского развития должна была явиться гибель большевистской диктатуры, поскольку рыночная экономика не могла существовать без правовых гарантий предпринимательству. В связи с этим сталинский «великий перелом» они оценивали как прелюдию к окончательной гибели диктатуры.

Появление работ О. Бауэра в 1931 г. явилось большой неожиданностью для правой части российской социал-демократии. Идеи, высказанные О. Бауэром, его российские оппоненты расценили как предательство русского народа, как замаскированную поддержку сталинского режима.

Идеи О. Бауэра показались одному из патриархов русского марксизма А. Н. Потресову настолько убедительными, что последний даже не нашел серьезных аргументов для возражения О. Бауэру. Вместо этого А. Н. Потресов предложил своим западным коллегам не искать положительные моменты в большевистском опыте, а вместе «заклеймить» большевистский режим как «антинародный» и «кровавый». По мнению А. Н. Потресова, логика рассуждений поневоле приводила О. Бауэра в ряды защитников диктатуры.

Миссию защиты «чистоты» социал-демократической мысли принял на себя в «Записках социал-демократа» Ст. Иванович. Он обратил внимание на тот факт, что О. Бауэр напрямую связывал успех дела социалистического строительства в России и ее модернизации со сталинской деспотией.

38

Ст. Иванович заметил, что европейские социалисты, в том числе О. Бауэр, в основу определения социальной сущности того или иного строя брали такие факторы, как «уровень развития производительных сил и уровень обобществления производства»1. Поэтому, с формально марксистской точки зрения, сталинская деспотия действительно создала в начале 30-х гг. фундамент социалистического строя в России. Ст. Ивановича такая логика привела в ужас.

Правые социалисты не отрицали колоссальных успехов в деле модернизации России, достигнутых благодаря большевистской политике, в деле переоборудования и строительства заводов и электростанций по последнему слову европейской и американской науки и техники, концентрацию и машинизацию сельского хозяйства и т. д. В связи с этим большевистским опытом Ст. Иванович предложил всем социалистам пересмотреть традиционную догматическую точку зрения на социализм.

Ст. Иванович попытался доказать, что технически развитое общество, игнорирующее принцип гуманизма, превращается во что-то непонятное, по крайней мере, не имеющее ничего общего с социализмом.

Безусловно, большевистский эксперимент поставил острейшие теоретические вопросы перед известными теоретиками правого крыла российского социал-демократического движения. Однако критика действий большевиков свелась, в основном, к моральному осуждению и признанию, по существу, успеха дела большевистской модернизации страны, вопреки прогнозам того же Ст. Ивановича. Соответственно, прежние модели развития большевистской и постбольшевистской России оказались невостребованными, а новые модели правые социалдемократы не смогли разработать. В начале и середине 30-х гг. они критиковали просчеты большевистской политики, выявляли диспропорции в советской экономике, но так и не смогли предложить свою, альтернативную модель развития страны.

По-видимому, эти факторы приводили к потере читательского интереса к «Запискам социал-демократа», ухудшению материальной базы издания. Так, журналы 1934 г. доходили к читателю в отвратительном полиграфическом исполнении, были напечатаны на очень плохой бумаге и т. д.

1Иванович Ст. Люди и вещи // Записки социал-демократа. Париж, 1931. ¹ 5. С. 12.

39

Âэтом плане показательны работы П. Славина. По его мнению, большевики осуществили модернизацию России примерно теми же методами, которые используются в ходе тяжелой войны, не считаясь

ñ«жертвами, потерями и затратами». Поэтому, считал П. Славин, созданная большевиками экономика экономикой в собственном смысле слова считаться не могла.

П. Славин напомнил, что марксисты упрекали капиталистический строй за растрату производительных сил вследствие анархии производства. Однако при бесплановом хозяйстве роль регулятора производства играет рынок. В советском хозяйстве даже этот механизм отсутствует. По его мнению, при деспотической власти так называемый план превращает экономику в служанку политики, а человек превращается в «кролика для хозяйственных вивисекций».

Правые социал-демократы в середине 30-х гг. стали более осторожными в своих прогнозах по сравнению с началом 30-х. В их работах практически исчезли «пророчества» о скорой гибели большевистского режима, о провале большевистских замыслов модернизации страны. Вместо этого в публикациях тех лет все чаще стали звучать нотки глубокого уныния, скорее всего связанные с осознанием факта нереальности возвращения в Россию. Кончина А. Н. Потресова в 1934 г. в определенной степени была символической и знаменовала теоретическую смерть правого крыла российской социал-демократии, собственными глазами узревшего, что история России в первой трети XX в. развивалась совсем не по тому сценарию, который «написали» патриархи русского социализма в конце XIX – начале XX в.

Âцелом российское социал-демократическое движение в изгнании в 20–30-е гг. оставило после себя богатейшее теоретическое наследство. Пожалуй, из всего многообразия теоретических течений русского зарубежья именно социал-демократы показали образец реального долговременного научного прогноза.

Первоначальные оценки сущности экономической политики правящей в России большевистской партии и соответственно альтернативные модели развития страны были достаточно упрощенными.

Â1919–1923 гг. меньшевики критиковали утопию «военного коммунизма» и беспринципность раннего большевистского НЭПа. Их модель развития России предугадывала нэповские подходы. Однако проблемы российской модернизации они предполагали решать, опираясь на потенциал передовых государств Западной Европы, в которых, по их мнению, должна была произойти пролетарская революция.

40