Социалистические и леволиберальные течения русского зарубежья 20–30-х гг. ХХ в. Оценки большевистского реформирования России. Очерки истории. Учебник

2. В то же время они предлагали сохранить в собственности государства основные средства производства как основу движения к социализму.

Главное, были уверены меньшевики, необходимо отказаться от прежней аграрной политики. В этом вопросе они исходили из уровня развития производительных сил страны и необходимости спасения революции от поднимающейся волны крестьянского и общенародного протеста.

Еще на VIII съезде Советов в декабре 1920 г. меньшевики предложили измененить продовольственную политику в направлении, оставляющем крестьянину стимулы для расширения и улучшения своего хозяйства, ввести продовольственный налог вместо продразверстки, отказаться от политики общей национализации промышленности. Государство должно ограничиться непосредственным ведением хозяйства только в основных и наиболее важных, концентрированных ее отраслях и лишь на крупных предприятиях. Для развития других секторов они предложили широко использовать кооперацию и частный капитал.

По сути дела, предложения меньшевиков мало отличались от экономических мероприятий, осуществленных большевиками после введения НЭПа.

Â1922 г., уже ретроспективно оценивая возможности эволюции России в эпоху гражданской войны, меньшевики были уверены, что при условии успешного развития революции на Западе, эта платформа меньшевистской партии позволяла развиваться России не в направлении классического западноевропейского капитализма, а по некапиталистическому пути. Лидеры меньшевиков в 1922 г. писали, что их программа предполагала сохранение в руках государства основных отраслей промышленности и транспорта, при допущении участия в них частного капитала под контролем государства, денационализации внутренней торговли, средней и мелкой промышленности, закрепления за крестьянами их земельных участков. Система обмена между городом и деревней должна была строиться на основе соглашения между потребителями и производителями, при активном участии кооперации.

Âруках государства должна была остаться монополия на внешнюю торговлю.

Âоценке социализма меньшевики, так же как и большевики, в начале 20-х гг. оставались марксистами-антирыночниками. Систему экономических мероприятий, схожую с большевистским НЭПом,

11

они считали возможным использовать только в отсталых странах (типа России). В то же время они были уверены, что использование рыночных связей в гипотетических передовых европейских пролетарских государствах было совершенно недопустимым. Причины введения гипотетической экономической модели меньшевики видели в формационной отсталости России и определяли свою социальноэкономическую модель как переходную. По их мнению, огосударствленные отрасли хозяйства должны были превалировать над частным сектором.

Вместе с тем, между предложенной меньшевиками гипотети- ческой моделью постбольшевистского развития страны и реальным большевистским НЭПом существовали серьезные отличия. Меньшевики были твердо убеждены, что мероприятия, подобные НЭПу, следует проводить только в расчете на скорую победу международной революции, а большевики, и В. И. Ленин в их числе, были уверены, что НЭП необходим именно по причине затяжки мировой революции. Меньшевики считали важнейшим условием успеха своих экономических предложений политическую свободу и полноценную демократию, равноправный союз всех трудящихся. Большевики более чем скептически относились к демократии, рассматривая ее как непозволительную роскошь.

В начале 20-х гг. предложенная модель социально-экономической эволюции России предусматривала ее развитие при опоре на внешние источники – на гипотетические пролетарские государства Западной Европы, и предполагала сохранение абсолютного преобладания государственной собственности в структуре экономики страны. По-види- мому, данная меньшевистская модель была во многом утопичной, ибо, так же как и большевистская, перекладывала разрешение российских проблем на «плечи» мировой революции. Однако меньшевистские предложения выхода из тупика «военного коммунизма» оказались провидческими и были реализованы большевиками.

Помимо этого, в начале 20-х гг. меньшевистские теоретики совершенно не «просчитывали» вопрос о рентабельности государственной промышленности и проблемы, которые поставит ее содержание и модернизация перед другими секторами экономики и обществом в целом.

Введение большевиками НЭПа, в котором меньшевики совершенно справедливо увидели отражение собственных предложений, во многом изменило отношение социал-демократов к большевикам и к

12

оценкам их социально-экономических и политических мероприятий. Большевики фактически разгромили меньшевизм в России. Прежнее оправдание политики большевиков исчезло. По мнению меньшевиков, большевики вернули худшую форму капитализма. Меньшевики стали утверждать, что большевистская власть превратилась в исторический анахронизм, в термидорианско-бонапартистскую партию, осуществлявшую власть над страной во имя сохранения своих привилегий

èсвоей диктатуры.

Âтом же 1922 г. Ф. И. Дан прямо утверждал, что коммунисти- ческая диктатура при новой экономической политике, при господстве буржуазно-капиталистического уклада превратилась в историческую нелепость.

Одновременно меньшевики пришли к важному теоретическому выводу о том, что надежды на успех европейской пролетарской революции оказались несостоятельными. Меньшевики, будучи ортодоксальными марксистами, сделали в 1922 г. в подготовительных материалах к партийной программе совершенно правильное, с точки зрения формальной логики, заключение о том, что состояние производительных сил, степень социально-экономического развития страны неизбежно диктовали ее возврат к нормальному капиталистическому строю, к ее эволюции по принципам западноевропейской модели.

Лидер партии Л. Мартов в 1922 г. предложил пересмотреть экономическую программу партии: «...Партия должна отправляться от того положения, что восстановление разрушенного народного хозяйства России будет совершаться на капиталистических началах, и что при данных исторических условиях это наиболее рациональный путь. Она должна поэтому занять определенно отрицательное отношение ко всем попыткам большевиков затормозить этот процесс во имя отрыжки старокоммунистической утопии или во имя чисто политической заботы о сохранении в руках государства источников экономического

могущества, целях держать в зависимости от себя те или иные группы населения»1.

Âсередине – второй половине 20-х гг. меньшевики серьезно и во многом беспристрастно проанализировали тенденции развития большевистской России.

Меньшевики положительно оценивали принципиальную направленность большевистской социально-экономической политики. В то же время они обратили внимание на противоречивые моменты

1 Наша платформа // Социалистический вестник. Берлин, 1922. ¹ 19. С. 5.

13

большевистской социально-экономической политики. По их мнению, существование экономической основы большевистского режима – госсектора – напрямую зависело от степени развития частнокапиталистического сектора. Россия столкнулась с проблемой накопления капиталов для реконструкции изрядно обветшавшей за годы войн и изоляции, морально и физически устаревшей национальной индустрии.

Российская и иностранная буржуазия боялась делать долгосрочные инвестиции в экономику страны, так как революционно-экстремист- ское прошлое правящей партии, ее декларации о временности рыноч- ных отношений препятствовали формированию обстановки доверия режиму. В середине 20-х гг. меньшевики ясно осознали этот факт. По мнению меньшевиков, важнейшим условием получения западных инвестиций могло явиться предоставление политических гарантий неприкосновенности накоплений и собственности российской и иностранной буржуазии, т. е. введение той или иной формы контроля над всевластием большевистской бюрократии, или, иначе говоря, смягче- ние политического режима. Большевики, по мнению меньшевиков, не могли дать иных гарантий неприкосновенности инвестиций, кроме сиюминутных обещаний.

Кроме того, меньшевики были уверены, что большевики не могли решиться на последовательную поддержку частного сектора, так как это неминуемо привело бы к утрате ими власти, а значит, и надежд на осуществление плана социалистического обновления России.

Другим источником существования русской государственной промышленности являлась система перекачки капиталов из деревни в город. Однако, по мнению меньшевистских теоретиков, отсталость национальной промышленности, неумение большевистской власти грамотно наладить производство приводили к чрезвычайно высоким ценам на промышленную продукцию, «товарному голоду» и т. д. В середине 20-х гг. меньшевики пришли к выводу, что такая экономическая система таит в себе угрозу социального взрыва. Население (прежде всего крестьянство) не могло долго терпеть «некомпетентное» правительство и не имело стимулов для товарного роста своего хозяйства. Крестьянство начинало переходить к самодостаточному хозяйству. Все это приводило к известным фактам: ухудшению снабжения городского населения продуктами, а промышленности сырьем, падению производства, сокращению экспортных возможностей страны и усилению политического недовольства существующими порядками

14

в городе и в деревне, что в перспективе было чревато утратой власти большевиками.

По мнению меньшевистских теоретиков, именно осознание этой реальности заставило руководство большевистской партии отказаться от нэповской, полурыночной формы модернизации России и, начиная с 1928 г., подступить к «антиНЭПу», «контрНЭПу». Большевики ликвидировали рыночную экономику, основу расслоения общества

èроста городской и сельской буржуазии и форсировали социальноэкономические преобразования.

Ô.И. Дан писал об этом процессе в 1931 г. так: «...Именно сознание этих опасностей будит у них жгучую потребность как можно быстрее “проскочить” опасную зону, этот “горящий лес”».

В страхе – действительный источник тех бешеных, авантюристи- ческих, все ускоряющихся «темпов», которые не считаются ни с каки-

ми объективными условиями и тем самым подготавливают катастрофу, которую должны предотвратить»1.

Позже, в 1932 г., ретроспективно оценивая ситуацию конца 20- х гг., Ф. И. Дан признал, что преображение России, осуществлявшееся большевиками в виде НЭПа, не устраивало ни один социальный слой страны: одних – узостью отведенных рамок, других – ограниченностью возможностей этой политики: «Завершение “восстановительного” процесса поставило в порядок дня “реконструкцию”, создание новых производительных сил и их дальнейшее развитие. Для этой реконструкции рамки НЭПа оказались тесными: их с разных сторон ломали социальные силы, в них же окрепшие

èсозревшие. Ни хозяйственному мужику, жаждущему реализации своих революционных завоеваний, ни рабочему, поставленному в условия хозрасчета, ни “деловому” хозяйственнику, ни “частнику”, предназначенному вместе с “кулаком” к мирному “врастанию в социализм”, – ни одному из этих классов не какие-либо отдельные стороны НЭПа, а весь политический и социальный уклад не давал простора для хозяйственного строительства или влияния на это строительство в духе их социальных интересов и их социальной природы. Но именно поэтому рамки НЭПа стали тесны для того социального слоя, который покрывал свое командующее положение и свои привилегии

1Äàí Ô. Перспективы «Генеральной линии» // Социалистический вестник. Берлин, 1931. ¹ 12/13. С. 16.

15

плащом “пролетарской диктатуры”, ибо в них отныне был возможен застой, если не регресс»1.

Âцелом, меньшевики достаточно глубоко проанализировали большевистский рыночный вариант российской модернизации и пришли к выводу, что именно политические амбиции большевиков, их стремление к сохранению власти любой ценой привели к смене соци- ально-экономического курса в конце 20-х гг. Меньшевики отказались от примитивной идеи, что главным мотивом действий большевиков в конце 20-х гг. были чисто субъективные факторы, в частности борьба

È.В. Сталина за личную власть. По их мнению, И. В. Сталин в определенной степени был вынужден свернуть НЭП, так как противоречия этой политики взрывали сложившуюся систему.

Âто же время меньшевики в середине 20-х гг. предложили свою гипотетическую модель постбольшевистского социально-экономичес- кого развития страны. Они выступали за расширение и продолжение пределов НЭПа, отказ от принципа всеобъемлющей национализации и от вмешательства государства в экономические процессы. В основание политики денационализации государство, по их мнению, должно было положить принцип содействия развитию производительных сил. Однако главное существенное отличие меньшевистской модели от большевистской заключалось в политической области. Они предлагали демократическую республику, опирающуюся на широкие массы рабочих и крестьян.

Следует признать, что меньшевистская модель середины 20-х гг. была во многом декларативна и схематична. Очевидно, что простое введение рынка и демократии, базирующейся на широкой народной базе, не обеспечивает быстрой и безболезненной модернизации страны. Развитие событий в бывшем СССР и странах Восточной Европы в 90-х гг. XX в. убедительно доказало этот факт. По-видимому, можно предположить, что появление в России 20-х гг. демократического режима не гарантировало привлечения в страну масштабных западных инвестиций, без которых, считали меньшевики, реальная модернизация страны оказалась бы невозможной.

Позиции русской национальной буржуазии были основательно подорваны в ходе событий 1917–1921 гг. Новая нэповская буржуазия была слабой, торгово-посреднической, ее накопления ничтожны. Опыт дореволюционной России показал, что ее индустриальная модерниза-

1Äàí Ô. Возрождение идеологии // Социалистический вестник. 1932. ¹ 4. С. 2.

16

ция возможна только «сверху». Помимо этого, совершенно ясно, что попытка ликвидации большевистского протекционизма неизбежно привела бы к разорению и без того слабой и отсталой российской национальной промышленности, безработице и т. д.

Однако в скором времени эти проблемы стали предметом пристального изучения теоретиков «Социалистического вестника».

В конце 20-х – начале 30-х гг. большевики, вырываясь из противоречий НЭПа, начали осуществлять грандиозную программу преобразования России.

Первоначально теоретики «Социалистического вестника», впро- чем как и большинство русских беженцев, были убеждены в скором крахе нового большевистского эксперимента. Почти все течения зарубежной России восприняли слом НЭПа и новую большевистскую «генеральную линию» достаточно негативно, как срыв естественных процессов развития России. Зарубежная Россия не приняла кровавых методов сталинского режима, совершенно безумных, не считавшихся с возможностями страны темпов преобразований.

Однако вскоре тональность выступлений стала менее категорич- ной. Русская эмиграция убедилась, что большевики сумели подавить народное сопротивление, и, более того, народ сплотился вокруг большевиков в ходе осуществления великих задач модернизации России. Примерно к 1932 г. русская эмиграция четко осознала тот факт, что большевикам удается их дело преобразования России. Это привело к расколу русского зарубежья. Консервативное крыло зарубежной России охватило глубокое уныние, вызванное пониманием того, что надежды на возвращение в Россию стали совсем призрачными. В связи с этим теоретики консервативных течений пытались убедить своих читателей, а скорее самих себя, в провале большевистского замысла и скорой гибели правящего режима.

Либерально-демократические и умеренно-социалистические круги русского зарубежья не отрицали грандиозности большевистских свершений, но обратили внимание читателя на факты реальных диспропорций, вызванных штурмовым характером сталинской модернизации, на ужасающие бедность, нищету и голод, принесенные большевистской политикой.

Вывод об успешности дела большевистской модернизации не укладывался в программно-теоретические прогнозы меньшевиков. Как следствие этого, на страницах «Социалистического вестника» развернулась самая глубокая в среде русской эмиграции полемика, связанная с проблематикой сталинской модернизации страны.

17

Поводом к дискуссии послужило появление ряда работ известного австрийского социал-демократа О. Бауэра, опубликованных в венской «Рабочей газете» в 1931 г. В своих публикациях того периода О. Бауэр одним из первых социологов обратил внимание на то, что деспотический, кровавый сталинский режим быстро «гонит» страну к прогрессу, и что буквально на глазах современников аграрная Россия превращается в промышленную державу, в которой аппарат производства принадлежит не капиталистам, а, как выражался О. Бауэр, «совокупности трудящихся». Более того, О. Бауэр признал, что стремительное преображение России могло быть осуществлено только ценой голода трудящихся.

Однако в новую эпоху опыт других стран и более высокий уровень научно-технического развития по сравнению с ХIХ в., когда была в основном осуществлена модернизация в Европе, должны позволить России минимизировать возможные потери и быстрее преодолеть период лишений. Логика рассуждений привела О. Бауэра к выводу, что гибель сталинского режима ввергла бы Россию в гражданскую войну и сорвала ее модернизацию. Тем самым, по О. Бауэру, получалось, что социал-демократия не должна поддерживать антисталинское, антибольшевистское народное движение, а РСДРП должна впасть в состояние своеобразного «анабиоза». По его мнению, поддержка сталинского режима означала бы преступление против русского народа, а поддержка народа, в свою очередь, вылилась бы в защиту консерватизма, борьбу против прогресса России, ее модернизации. Более того, Ф. И. Дан писал, что О. Бауэр выводил из сталинской модернизации социалистический строй в России. По его мнению, оставалось бы лишь дополнить этот государственный хозяйственно-плановый производственный организм политической демократией, чтобы получить законченный социалистический строй.

Естественно, появление работ О. Бауэра вызвало шок и спровоцировало острейшую дискуссию в среде социал-демократии русского зарубежья. В дискуссии приняли участие почти все теоретики зарубежного меньшевизма: Р. Абрамович, Г. Аронсон, П. Гарви, Б. Гуревич, Д. Далин, Ф. И. Дан, О. Доманевская, А. Югов и др. Тематика обсуждаемых вопросов оказалась чрезвычайно широка, дискуссия затянулась на значительный срок, был даже поставлен вопрос об изменении партийной программы.

Полемика, прежде всего, коснулась вопросов о сущности возникавшего советского социально-экономического строя, об отношении социал-демократии к большевистской диктатуре и сталинскому

18

деспотизму, о тактике российской социал-демократии и программе действий правительства будущей постбольшевистской России, о сути социального строя в демократической России с учетом проблем, которые поставит перед обновленной страной противоречивое «большевистское наследство».

Дискуссия четко выявила теоретические и идейные позиции авторов «Социалистического вестника» – ведущих теоретиков меньшевистской партии, степень открытости к теоретическим новациям и глубину укоренившихся в их сознании догм.

Дискуссию открыл главный партийный теоретик Ф. И. Дан. Он был уверен, что большевики смогут довести свой эксперимент до логического завершения. Более того, в 1932 г. он занял в дискуссии позицию, близкую к взглядам умеренных кругов ВКП (б), доказывая, что социал-демократия может и должна поддерживать политику индустриализации, кооперации крестьянских хозяйств, но она ни в коем случае не должна оправдывать насилие над трудящимися и те бешеные темпы, ради которых насилие практикуется и которые нужны лишь самой диктатуре.

В то же время Ф. И. Дан не согласился с выводом О. Бауэра о том, что, если в будущем политический строй России станет демократиче- ским, постбольшевистская, демократическая Россия превратится в страну реального социализма. Ф. И. Дан счел такой вывод чересчур смелым. По мнению Ф. И. Дана, социальный строй постбольшевистской России можно будет определить как госкапиталистический, и только развитие международного социалистического и рабочего движения позволит как-то определиться в отношении перспектив преобразования России.

Ф. И. Дан оспорил также тезис О. Бауэра о том, что российская со- циал-демократия может выступить с самостоятельными требованиями только уже в постбольшевистской, демократической России, а до этого момента она должна находиться в своеобразном «анабиозе».

Вместо этого Ф. И. Дан предложил большевикам вступить в коалицию с социал-демократами для выработки более взвешенной политики.

Ф. И. Дана в оценке перспектив большевистского эксперимента поддержал А. Югов. (Следует заметить, что ранее, в конце 20-х гг., он, как впрочем и большинство меньшевиков, был уверен в провале «генеральной линии»). Однако в 1932 г. он писал, что большевикам удался быстрый рост индустрии, преимущественное развитие средств производства. Они ликвидировали частную торговлю, превратили

19

колхозы в преобладающий сектор сельскохозяйственного производства. Большевики сумели изъять у населения все его накопления на цели капитального строительства. По его мнению, сила государственного принуждения в СССР так велика, а сопротивление социальных групп настолько сломлено, что основные свои задачи советская власть сумела выполнить.

Более того, А. Югов поддержал и процесс коллективизации по принципу «да, но», увидев в процессах, совершаемых в последние годы

âсвязи с коллективизацией, объективно положительное явление, хотя и купленное непомерно дорогой ценой. Старое, примитивное сельскохозяйственное производство было уничтожено и осуществлен переход к машинизации и новым методам агрокультуры.

Статья Ф. И. Дана, в свою очередь, явилась серьезной темой для обсуждения на страницах «Социалистического вестника».

Решительным противником идей О. Бауэра и Ф. И. Дана проявил себя П. Гарви. П. Гарви занимал достаточно решительные позиции по отношению к большевизму и рассчитывал на его свержение народными массами. Он по праву считался лидером правого течения

âменьшевизме. По его мнению, западная социал-демократия оказалась неподготовленной к тем «сюрпризам», которые ей преподнесла Россия, что привело к растерянности и прямой теоретической «капитуляции» западной социал-демократии перед теорией и практикой большевизма. Он пришел к выводу, что европейские социалисты разработали, точнее, искусственно сконструировали теорию «двух социализмов» – европейского и русского.

Он был уверен, что европейские социалисты руководствовались принципом: то, что пригодно для Европы, не подходит для России, и наоборот. П. Гарви доказывал своим оппонентам, что простая техниче- ская интервенция не сможет превратить отсталую страну в передовую европейскую державу, поскольку само общество останется традиционным, не приемлющим достижений западной цивилизации, так как необходима целая историческая эпоха культурного перевоспитания общества.

Помимо этого, П. Гарви считал, что логика рассуждений привела О. Бауэра в ряды защитников сталинского деспотизма, так как последний являлся будто бы творческим фактором, создавая фундамент социалистического строя в России. Естественно, П. Гарви яростно выступил против позиции Ф. И. Дана. По мнению П. Гарви, Ф. И. Дан согласился с тезисами О. Бауэра и фактически поддержал сталинский курс на ускоренную модернизацию и стремительное создание социализма. П. Гарви

20