«Мировоззренческая география» А.И. Солженицына

Нравственный мир Японии

настоящему не сойтись – и смеем ли мы претендовать обращать их в свою веру? Я думаю – нет»49.

Открытием стало мирное сосуществование в жизни и сознании японцев двух верований: «Так синтоизм служит японцу для всего радостного. А для всего горестного и для смертного обряда – буддизм. <…> Это поражает: одна и та же нация, одни и те же люди исповедуют в разных случаях жизни две разные религии. Обнадёживающий ли это признак для будущего человечества или признание недостаточности обеих религий?»50. «Осталось общее впечатление и главное различие: синтоистские храмы – эстетичней, изящней, легче, буддистские – тяжелей и огрублены статуями, хотя

исинтоистские не без них: устрашающие оранжевотелые великанысторожа у входов. Ни чрезмерная резьба, ни смешение ярких цветов (красного с зелёным, с золотым) как-то не вредят синтоистским храмам,

выручает неизменный японский вкус. Но нет единого Бога, ни даже божеств, обожествляются предки и сама природа, души предметов»51; «Очень тут выражено японское сознание всеобщей недолговечности –

страны, сотрясаемой землетрясениями, тайфунами и где излюбленная красота цветения вишни облетает в час от внезапной бури»52.

Иожидаемо подробно Солженицын пишет о посещении в Токио

православных храмов и служб («забирает теплота: не так, как до сих пор повсюду»53).

Единственное, что не смог принять и от недостатка чего страдал все двенадцать дней Александр Исаевич Солженицын, – это еда. Насытившись глазами и душой японской жизнью, он остался практически голодным из-за неприятия вкуса и запаха азиатской пищи. «К чему я за весь японский месяц не мог привыкнуть – это к их еде. Не говоря уже о том, чтобы управляться палочками (обе в одной руке, и, как челюсти крокодила, нижняя не движется, а только верхняя), но к самой еде: ни даже рис (совершенно сухой и безвкусный), ни даже вермишель (оливкового цвета, из гречневой муки), ни один их соус, ни одна подливка, а что уж говорить обо всей морской пище – омарах, креветках, моллюсках,

идаже если рыба – то сырая. Конечно, я был несправедлив, наверное, можно было отбирать, но даже куски простой курицы, как-то особенно изжаренной в кипящем жиру, я не мог признать за знакомое. Меня всюду

49Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания. Часть вторая (1979–1982) // Новый мир. 2000. № 9. С. 105.

50Там же. С. 104.

51Там же. С. 103.

52Там же.

53Там же. С. 106.

71

II. Азия

преследовал запах сырой рыбы, где, может, его и не было; когда уже и мясо подавали – так и оно, вроде, пахло рыбой. <…> В Японии я открыл, что нельзя полюбить страну, если ты несродни к её еде»54; «А блюда носят и носят, я в ужасе: когда ж они кончатся? И запах гаже и гаже. Пью саке, а закусить нечем, кой-как палочками донёс до рта два изуродованных кусочка огурца, третий раз – горку подпорченного хрена»55.

Одно из самых важных открытий Солженицына в Японии – это другое понимание и восприятие Красоты. Красота в доме, красота в природе, красота в танце. В первую очередь речь идет об уникальности японской природы, слившейся с городским ландшафтом. «А глазам открывалась страна со многими холмами и горами, ничем особо не выразительными; равнинная жилая площадь не просторна (к югу острова Хонсю пораскидистей), – и всё это застроено современными индустриальными зданиями и посёлками, безо всякого следа гнутых “японских” крыш»56. Природу дополняет климат, который Солженицын открыл для себя вновь: «Обычно в Японии сентябрь погожий, но в нашу поездку почти не было солнечных дней, а всё дымка, смог, тучевое небо и духота. “Необычайной японской сини” (Пильняк), или “такой ясной погоды, какой в России не бывает” (Гончаров) – я не приметил за месяц ни разу»57.

И городскому шуму, и суете всегда противопоставлены естественная природная тишина и покой, которые создаются повсюду умелыми руками. «А то через маленькую калитку неожиданно попадаешь в замкнутый дворик маленького буддистского храма с массою каменных стоячих фонарей (без огней) – и в полном вечернем безлюдьи по склонам горки вверх видишь наросшее множество каменных надмогильников; а по ступенькам горы поднявшись выше пагодки с гнутою крышей – ещё успеваешь увидеть с вершины кладбища тёмно-красное послезакатное небо»58. Мы вслед за Солженицыным понимаем, что мир вокруг создается японцами под влиянием самой японской философии жизни. «А ещё каждый японский дом старается вечно слышать шум текущей воды – и где нет ручья, там хотя бы сочилась вода из трубы, падая в каменную углубину, – и всё-таки плеск»59; «В комнатах, вестибюлях – много заботливой красоты, раскреплённой по мелочам, уже даже избыточной, неоценяемой? невозможно всё охватить по нашей динамичной

54Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания. Часть вторая (1979–1982) // Новый мир. 2000. № 9. С. 102.

55Там же. С. 109.

56Там же. С. 100.

57Там же.

58Там же. С. 107.

59Там же. С. 101.

72

Нравственный мир Японии

жизни»60. Солженицын отдельно описывает архитектуру и объясняет принципы японской урбанистики. Например, замок Хакуроджо (Белая Цапля) («Среди общей хрупкости японских конструкций – поразишься настоящему замку»61), Золотой павильон в Киото («из красивейших зданий Японии, если не символ её, изумительные пропорции»62) и др.

Конечно, во время поездки Солженицын удовлетворил свой интерес к системе школьного образования, хотя в самом начале его не хотели пускать в школу, настаивали на посещении высокотехнологичных предприятий. «Из моего посещения провинциальной японской школы я вынес впечатление, что и японским детям не дают терять золотого времени

ибездельничать, как в некоторых других странах»63. Конечно, хотелось

иудалось побывать на уроках математики и физики: «В Ямагучи мне удалось посетить школу – два урока математики, один физики… <…>.

Уроками я остался доволен: при предметной насыщенности, ученики отданы уроку, внимательны. Учат их серьёзно»64.

Солженицын, будучи поборником русского языка, его сбережения, его расширения, внимательно прислушивался к звучанию японской речи, старался понять особенности японского языка. Интересны солженицынские опыты транслитерации слов, определения сути их значений, но и стремление скорректировать топонимы, которые на советских картах совсем по-другому обозначены. Замечает Солженицын, как японцы реагируют на русскую речь, как пока безуспешно стараются переводчики передать и смысл, и интонацию: «Аудитория дружно хлопала в начале и в конце. К сожалению, переводчик мой Нисида читал робко, невыразительно, не принимая текста к сердцу и не стараясь передать чувство. (От нескольких человек я слышал, и писали в газете потом: “оказывается,

русский язык – какой свободный, сильный, звучный”. Им по-настояще- му и не приходилось слышать русской речи)»65.

Взаметках Солженицына можно выделить характерные повторяющиеся оценочные слова и обороты. Так, при описании Японии он употребляет глаголы «восхищает», «поражаешься», наречия «очень»,

«удивительно». «Восхищает: насколько ещё устойчиво хранится духовный мир Японии от размётного дыхания современности. Но и жалко

60Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания. Часть вторая (1979–1982) // Новый мир. 2000. № 9. С. 101.

61Там же. С. 107.

62Там же.

63Солженицын А. И. Три узловые точки японской новой истории. Речь в Токио (9 октября 1982). С. 64.

64Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания. Часть вторая (1979–1982) // Новый мир. 2000. № 9. С. 111.

65Там же. С. 112.

73

II. Азия

их в их нынешней беззащитности»66. Поражает неповерхностность японцев, – «глубоко смотрят на вещи, доискиваются глубины»67.

Подводя итог, важно еще добавить, что читая подробности поездки Солженицына, путешествуя вместе с ним по странам и городам, мы фиксируем в его записях и собственные его эстетические принципы. А это помогает войти в его творческую лабораторию. Так, он вновь говорит: «Пресс-конференцию я вообще не признаю как форму, это не для писателя, не желаю спотыкаться вослед корреспондентам, кто куда меня поведёт. (А ещё же: не хочу растеребить по мелочам, опережая, – тезисы моих уже подготовленных выступлений.)»68; или «Но всё бы отлично, если б я тут же мог записывать наблюдения в дневник – а неприлично,

иновые усилия: запомнить все подробности и их очередь»69.

Втом, на что Солженицын обращает внимание в Японии, проявляется его собственная этическая и эстетическая мера жизни. Читая «очерки изгнания» «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов : в четырёх частях», мы отмечаем, что Солженицын специально говорит об истории русско-японских отношений, пытается понять японский образ жизни, представляет японскую картину мира, рассуждает об отношении японцев к религии, нравственности, пище, пишет о положении мужчины

иженщины в японском обществе, о жизни простого человека, о японской системе образования, о японском искусстве и литературе, красочно передает природу и урбанистику Японии, стремится объяснить особенности японского языка. Всё это есть не случайный набор японских наблюдений Солженицына, а как мы теперь понимаем, целенаправленное стремление донести до читателя и образ далекой неизвестной Японии,

исобственные идеи.

66Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания. Часть вторая (1979–1982) // Новый мир. 2000. № 9. С. 106.

67Там же. С. 111.

68Там же. С. 99.

69Там же. С. 109.

74

«Тайвань – одно из решающих мест, где проверяется стойкость всего мира…»

«ТАЙВАНЬ – ОДНО ИЗ РЕШАЮЩИХ МЕСТ, ГДЕ ПРОВЕРЯЕТСЯ СТОЙКОСТЬ ВСЕГО СВОБОДНОГО МИРА…»

Весной 1982 года Александр Исаевич Солженицын решает сделать перерыв в работе над «Мартом Семнадцатого» и раздумывает, куда по- ехать-посмотреть «непредвиденное, незнаемое, новую полосу зрения». И выбирает, кроме Японии, Тайвань в соответствии с «вечным русским интересом к странам дальней Азии»: «…это опорная точка моей страсти, это наш несостоявшийся врангелевский Крым»1.

С 17 по 26 октября 1982 года писатель исколесит весь остров: увидит города Тайбей, «крупный промышленный» Гаосюн (Као-Шьён2), Тайчжун, Тайнань, «исторический» Лу-Кан, равнины и реки, горное «солнечно-лунное» озеро Рью-э-тан, «нагорный университетский» парк Чи-Тоу, прядильную фабрику, портовые верфи, нищие районы, буддистские, конфуцианские и языческие храмы, буддистский центр Фо-Гуан- шань (Гора Света Будды), музей китайских сокровищ и др.

Экватор, «испытание жарой», тропик Рака – вот что ждало 63-лет- него Солженицына. И без гида и переводчика точно не обойтись, а следовательно, и не получится «быть частным путешественником для удовольствия»3.

С самого начала Солженицына поразила китайская честность, выдержка – обещали не разглашать новость о приезде Солженицына на Тайвань – «вот и сдержали слово!». Но в то же время сами организаторы тура спровоцировали и миф о Солженицыне: секретарь Фонда оказал, как назвал это сам писатель, «медвежью услугу» – «объявил, что я бушевал от разоблачения, хотел уехать, и эти несколько

1Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания. Часть вторая (1979–1982) // Новый мир. 2000. № 9. С. 180.

2Так в тексте «Зёрнышка» Солженицын называет город Гаосюн, не изменяя собственному принципу сохранения языка: «Транскрибировать точно по-русски китайские названия и имена – трудно, надо просить несколько раз повторять и вслушиваться, звуки всё промежуточные, не совпадающие с нашими. На русской карте, например, второй город острова называется Гаосюн, а он точней гораздо – Као-Шьён. Так и все окончания “НГ”, записываемые по-английски» (Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов : очерки изгнания. Часть третья (1982–1987) // Новый мир. 2000. № 12. С. 116).

3Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов : очерки изгнания. Часть третья (1982–1987) // Новый мир. 2000. № 12. С. 114.

75

II. Азия

часов ушли на уговаривание меня остаться»4. И это сообщение было перепечатано американскими газетами и так осталось в истории. Реакция Солженицына очевидна: «Как же мне с этим миром и с этой прессой быть в приятелях?..»5.

Приглашающей стороной был Фонд поощрения искусств в лице его основателя У Сан-лина. В первый день всё началось с приветственной чайной церемонии на загородной вилле У Сан-лина и закончилось прощальным двухчасовым «изнурительным» ужином с 15 китайцами в последний день.

Но всё-таки четыре дня путешествия по острову оставили самое благоприятное впечатление.

Что заметил Солженицын в первую очередь? Простоту обстановки («Гостиница захудалая, но милая. Мебель из бамбука и из соломы, плетенная всё старинно. Из номера открывается дверь на просторную крышу здания, где клумба, и можно гулять под горным ветром»6) и открытость людей («Бедные, пренебрежённые миром тайваньцы, не избалованные вниманием иностранных гостей, встречали меня повсюду триумфально»7, «они сияли, махали, приветствовали, хлопали»8). «И приятно, что ничто не содержится в специальной опрятности и приукрашенности

как туристские места, а – будничный труд, красота брошена в невнимании»9.

При этом напрягает Солженицына склонность азиатов к повседневному следованию ритуалам по разным поводам и обязательности их выполнения. Как нам кажется, в этом видится разница восточного и европейского сознания: что для одних норма, для других – своего рода рабство.

Путешествуя по Тайваню после Японии, Солженицын сравнивает два своих впечатления, и Япония постепенно проигрывает Тайваню. Так, на западе Тайваня «равнина раскидистей, чем где-либо в Японии»; язык мягче, чем в Японии; пьют алкоголь на Тайване не так, как в Японии, – «не осторожничают»; «пища китайцев несравненно вкусней».

А ещё Солженицын постоянно сверяет, что из увиденного «приятнее русскому глазу». Например, близок русской душе равнинный простор западного Тайваня; в «стихийном массовом танце молодёжи» замечает Солженицын «девственно-невинные» движения, «как

4Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов : очерки изгнания. Часть третья (1982–1987) // Новый мир. 2000. № 12. С. 115.

5Там же.

6Там же.

7Там же. С. 116.

8Там же. С. 117.

9Там же. С. 116.

76

«Тайвань – одно из решающих мест, где проверяется стойкость всего мира…»

в прежних русских танцах»: «то хоровод, <…> то круговое касание плеч руками, то, попарно разделяясь, обходят друг друга по малому кругу, то прихлопы и притопы»10. Побывав на кинопросмотре местного фильма «Портрет одного фанатика» по книге, запрещенной в континентальном Китае, взволнованный правдой сюжета Солженицын скажет: «Такие фильмы могут делать только перестрадавшие люди. <…> Завидую вам: у нас, у русских, нет такой территории, и мы не можем сделать подобного»11. Послушав на концерте в университете пение девичьего студенческого хора (человек 40), «нежными голосами спели две песни местного композитора, очень чистых», Солженицын сравнит его с русским церковным пением. В планах Солженицына была поездка по восточному берегу острова по железной дороге, которую он охарактеризовал так: «что-то вроде нашей Кругбайкальской».

Очень запоминаются читателю «Зёрнышка» детальные описания тайваньской экзотической природы. На равнинах – «пальмовые аллеи и обсадки дороги, банановые рощи – и даже в городах, на автомобильной улице, банановые деревца, а за зелёными (второй урожай) рисовыми долинками – и целые пальмовые леса. Белесоватые, как у тополя, стволы пайхуа»12; в горах – «тропическое богатство растений, от которого захватывает душу веселье»13; вода в солнечно-лунном озере – «голубоватозелёная, а верхушки обмыкающих гор, среди которых налилось озеро, покрыты дымкой и облачной рванью. Озеро очень украшено ещё маленьким островком посередине – купа деревьев за белым заборчиком, откосы мощены камнем»14; лотосы, тайваньская орхидея… Незабываемо описание рассвета: «…текла богатая, быстропеременчивая игра красок на очищенном небе, слева над горой, перед восходом солнца! и какая гладь озера, какой покой!»15.

Перечисляет Солженицын неизвестные тогда русскому человеку фрукты: ребристый ян-тау, папайя, шангуа, манго. А ещё ананасы и обилие бананов.

Труд простых крестьян выделяет Солженицын, поборник «сбережения народа», среди увиденных картин: «Таскают бананы в двух больших корзинках через плечо, и маленькие придорожные лавчёнки забиты бананами», «мелькает узкоколейка для вывоза сахарного тростника», «на полях – всюду работы до позднего вечера».

10Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов : очерки изгнания. Часть третья (1982–1987) // Новый мир. 2000. № 12. С. 115.

11Там же. С. 121.

12Там же. С. 116.

13Там же.

14Там же.

15Там же.

77

II. Азия

Замечает глаз европейского путешественника и следы прогресса, зачастую никак не влияющего на традиционную картину мира: «А китайскую гнутую крышу редко встретишь – всё теперь индустриально. Но как милы скромные горные посёлки: сохранилась провинциальность прежнего запущенного острова. Домики сляпаны кое-как, лишь бы жить, климат позволяет»16.

Среди промышленных объектов, которые посетил Солженицын, – прядильная фабрика, «поразительно механизированная», и верфи, свидетельствующие о «потрясающем кораблестроении». Это контрастирует с не менее распространёнными ручными тяжёлыми китайскими промыслами – сушкой соли из океанской воды, рыболовством. И здесь сочувственный голос Солженицына словно призывает весь цивилизованный мир обратить своё внимание на тайваньцев, прозябающих в «немало обшарпанных лачугах», в «узких, довольно зловонных переулках и задворках с неприглядной жизнью» – «как там живут и дышат?».

Привычный городской тайваньский пейзаж: «повсюду – изобилие мотоциклов <…>: в конце рабочего дня едут сотни и сотни, запруживая улицы», «всюду на дорогах – регулировщики, дешевле», «днём торговля вялая, днём и едят мало, а начинается торговая жизнь с 5 вечера – и до полуночи», «множество ларьков сплошь по тротуарам, изобилие запасов и готовки, жарят, парят, кричат».

Отдельная часть записей о поездке на остров – описание духовной жизни тайваньцев. Одновременно соседствуют буддизм, конфуцианство и язычество, а иногда и смешение этих трёх религий. С одной стороны, с подачи Солженицына перед нами красочно предстают храмы, статуи, божества, поражая изобилием, размерами и цветами, и всё это сопровождается подробностями проводимых ритуалов, звуками, запахами курений. И на фоне этой, казалось бы, какофонии – прилежно молящиеся, «ничего этого как бы не замечая». С другой стороны, православный Солженицын признаётся, что никак не может понять смысла погони за «огромностью и за количеством» на пути к пониманию бренности бытия – повсюду на острове храмы, алтари, часовни, как бы свидетельствующие: «Тянется к Небу душа».

Зоркий глаз писателя замечает среди нищеты и «зловонных переулков» мемориальную табличку на мосту в Лу-Кане – оказывается, именно здесь «встречались поэты и писатели обмениваться идеями о калли-

16Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов : очерки изгнания. Часть третья (1982–1987) // Новый мир. 2000. № 12. С. 116.

78

«Тайвань – одно из решающих мест, где проверяется стойкость всего мира…»

графии, живописи, садовом искусстве, поэзии, шахматах, музыке и для приветствий луне»17.

Солженицын не только проникается сочувствием, неравнодушием к тайваньцам («Бедные-бедные тайваньцы! – почти обречённые, всеми покинутые»). Даже местную речь Солженицын характеризует так: «и язык на Тайване мягче японского, на мой слух. Как и сами китайцы теплей». Такое отношение выразилось на лексическом уровне – в частом употреблении уменьшительно-ласкательных форм, чего не встретишь в описаниях других стран.

Приведём список солженицынских слов и словосочетаний в порядке их появления в тайваньском сюжете: китайский садик, гипсовые фигурки животных, банановые деревца, рисовые долинки, большие корзинки, придорожные лавчёнки, домики, маленький островок, белый заборчик, лесенка, очаровательная китаяночка, лесная тропка, мелкая рыбка, нищая избушка, мотоциклетная прицепка, четырёхкомнатная квартирка, маленькие будды, маленькие огоньки, застеклённые окошечки, маленький будда с лампочкой, денежная бумажка, длинные рожки усов, цементный (но под вид бамбукового) мостик, небольшой дворик с фонта- ном-драконом, «маленькие, иногда вовсе крохотные, часовенки-алтари- ки с огоньками внутри», железная дверка, маленький алтарик, крохотная сидящая чернобородая фигурка, обнявшиеся парочки, жареные шкурки, нарезанные ломтики, грудные косточки.

Смеем предположить, что, во-первых, всё это вписывается в сами размеры острова (при этом: «Впечатления были так велики и натеснены»), во-вторых, и мягко звучащее название страны ласкает слух путешественника, и каждый житель Тайваня представляется маленькой его копией: тай-вань-нец.

Вспоминая трагическое прошлое Тайваня, Солженицын с осуждением говорит о его властителях: не только о недавнем Чан Кай-ши, но и о прежних представителях власти – Ко Син-е из династии Мин, португальцах, которые «открыли» остров, голландцах, захвативших и разграбивших его.

Не менее важно было для Солженицына не только узнать страну Тайвань, но и открыто выступить перед её народом.

Читая текст солженицынской речи в Тайбэе «Свободному Китаю» (23 октября 1982), мы понимаем, как хорошо знает писатель историю и настоящее «Республики Свободного Китая», и хочет предостеречь её от грозящих опасностей Запада и всего мира.

17Солженицын А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов : очерки изгнания. Часть третья (1982–1987) // Новый мир. 2000. № 12. С. 117.

79

II. Азия

«Уже тридцать три года остров Тайвань приковывает к себе, я думаю, внимание многих в мире – своею особенной судьбой <…> и вот уже треть века показывает миру, на каком высоком уровне развития мог бы быть и весь Китай, если б он не подпал под коммунизм»18.

Радость, «давно и устойчиво»19, за «свободу и силу» без коммунизма испытывает Солженицын, когда думает о Тайване. Зная и видя, каким тяжёлым трудом получены эти плоды, Солженицын предупреждает жителей Тайваня, что первая опасность в том, что «влиятельные круги в Соединённых Штатах хотят принудить Тайвань к капитулянтским переговорам»20. Не отнять, не присвоить, а именно подавить свободное отклонение и от коммунизма, и от капитализма – вот чего, по убеждению Солженицына, хочет весь мир от «островка свободы». Вторая опасность: «…все благополучные люди склонны терять сознание опасности, слишком любить сегодняшнюю жизнь – и от этого терять волю к сопротивлению»21.

Примечательно, что Солженицына тронула судьба китайского народа на Тайване именно схожестью с многострадальной судьбой русского народа, и он свидетельствует в пользу «взаимного дружелюбия и доверия китайского и русского народов, между которыми нет противоречий»22, – «оба наших народа уже так много перестрадали, так много потеряли – что продвинулись же по пути к освобождению и излечению!»23.

25 октября в «Заявлении при отъезде из Тайваня» Солженицын сказал: «За эти короткие дни я полюбил ваш остров. Я хочу надеяться, что мир очнётся, не будет так презрительно равнодушен, но поймёт, что Тайвань – одно из решающих мест, где проверяется стойкость всего свободного мира, и послан ему как ещё одно испытание»24.

«Мировое зрение» Солженицына (о необходимости которого он говорил в Нобелевской лекции) вбирает тайваньскую современность в планетарную картину противостояния свободы и несвободы. Ещё одно испытание «послано» миру – и читатель вздрагивает от смены масштабов: повседневность – история – вечность.

18Солженицын А. И. Свободному Китаю: Речь в Тайбэе (23 октября 1982) // Солженицын А. И. Публицистика : в 3 т. Т. 3 : Статьи, письма, интервью, предисловия. Ярославль : Верхне-Волжск. кн. изд-во, 1997. С. 96.

19Там же.

20Там же. С. 99.

21Там же. С. 100.

22Там же. С. 101.

23Там же. С. 102.

24Там же. С. 103.

80