Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

ников МО. В то же время субъект МО и ВП, выстраивая собственный курс, обычно рассчитывает, какой эффект должны вызвать его вербальные и невербальные действия, и реагирует также на отсутствие, отсутствие и/или отклонения в фактическом эффекте по сравнению с предполагаемым. Моделирование этого процесса могло бы существенно продвинуть научное познание и дать ощутимую отдачу внешнеполитической практике государства.

* * *

Исследователи, занимающиеся теорией ВП, на протяжении 80-х годов пришли к пониманию, что проблемой первостепенного значения в этой теории оказываются взаимодействие и взаимовлияние факторов внутренних и внешних, а также эффект их суммарного воздействия на социально-историческую эволюцию государства и его положения в системе государств, в международных отношениях. Иными словами, это проблема взаимовлияния внешней по отношению к государству среды (социально-политической, культурной; «мирового сообщества») и «внутреннего мира» государства и общества в процессе их совместной, взаимосвязанной эволюции. Тем самым осознается, что в науках о МО необходимы как минимум несколько комплексов теорий:

—теория социума как отдельно взятых общества, государства и внутренних закономерностей функционирования и эволюции;

—теория внешнеполитического процесса как специфического процесса формирования их внешненаправленных поведения, связей;

—теория международных взаимодействий как процессов соприкоснове-

ния, взаимовлияния внешних политик субъектов МО;

—теория собственно МО как специфических системы и порядка макросоциальных отношений и их эволюции в реальном времени;

—теория мирового развития как представление о ко-эволюции всего перечисленного и мира в целом во времени историческом. Тем самым фактически заложено понимание места явления ВП и теории ВП соответственно во внутренней и международной жизни и их научном познании, далеко продвинувшееся от изначального видения объекта и предмета АВП в категориях «политреализма» и геополитики.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

1.«Современные буржуазные теории международных отношений. Критический анализ». — М., 1976. Глава вторая.

2.Хрусталев М.А. Основы теории внешней политики государства. Учебн.

пособие. — М., 1984.

3.Цыганков П.А. Международные отношения. Учебное пособие. — М., 1996. Гл. II, VII, VIII, X.

4.Allison G.T., Szanton P.L. Remaking Foreign Policy: The Organizational Connection. — N.Y., 1976.

5.Almond G. The American People and Foreign Policy. — N.Y., 1950.

6.Comparing Foreign Policies: Theories, Findings and Methods. — N.Y.,

1974.

432Анализ внешней политики: основные направления исследований

7.de Rivera J. The Psychological Dimensions of Foreign Policy. Columbus, Ohio, 1968.

8.Deutsch K. The Nerves of Government: Models of Political Communications and Control. — N.Y., 1963.

9.Domestic Sources of Foreign Policy. — N.Y., 1967.

10.Foreign Policy Analysis. Continuity and Change in its Second Generation. Englewood Cliffs. — N.Y.-L., 1963.

11.Frankel J. The Making of Foreign Policy: An Analysis of DecisionMaking. — N.Y.-L., 1963.

12.Halperin M.H. Bureaucratic Politics and Foreign Policy. — Wash., D.C.,

1974.

13.Hilsman R. The Politics of Policy Making in Defense and Foreign Affairs: Conceptual Models and Bureaucratic Politics. — Englewood Cliffs, N.Y., 1990.

14.Janis I.L. Groupthink: Psychological Studies of Policy Decisions and Fiascoes. — Boston, 1982.

15.Modelski G. A Theory of Foreign Policy. — L., 1962.

16.New Directions in the Study of Foreign Policy. — Winchester, Mass., 1987.

17.Political Psychology and Foreign Policy. — Boulder, Colo., 1992.

18.Steinbruner J.D. The Cybernetic Theory of Decision. New Dimensions of Political Analysys. — Princeton, N.Y., 1974.

19.Vertzberger Y.Y.I. The World in Their Minds: Information Processing, Cognition, and Perception in Foreign Policy Decisionmaking. — Stanford, Ca., 1990.

20.Why Nations Act: Theoretical Perspectives for Comparative Foreign Policy. — Beverly Hills, Ca., 1978.

М.М. ЛЕБЕДЕВА

МЕЖЭТНИЧЕСКИЕ КОНФЛИКТЫ НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ

(МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ)

Всередине 90-х годов наметилась некоторая тенденция к снижению общего числа конфликтов на планете. Так, если в 1989 г. насчитывалось 36 крупных вооруженных конфликтов в 32 районах мира, в 1994 г. — 32 в 28 регионах, а в 1995 г. их было 30 в 251. Тем не менее проблема межэтнических конфликтов и их мирного урегулирования не снята с повестки для наиболее актуальных вопросов современности. Более того, конец тысячелетия ознаменовался целым рядом серьезных кризисов, которые накладываются друг на друга и тем самым усиливают напряжение. В 90-х годах вновь напомнили об опасности вооруженных конфликтов события в Косово, Чечне и во многих других регионах.

Почему же межэтнические конфликты продолжают сегодня оставаться одной из наиболее серьезных угроз человечеству? Представляется, что ответ на этот вопрос следует искать, прежде всего, в особенностях современного мира.

Во-первых, мы являемся свидетелями эрозии Вестфальской системы мира, просуществовавшей более 350 лет. Мир, заключенный в Европе после Тридцатилетней войны и положивший начало системе национальных государств, «привнес в жизнь нечто новое, а именно, чувства принадлежности к той или иной стране»2. В конце XX столетия, в результате глобализации национальные границы становятся все более прозрачными. Эта перестройка мира нередко сопровождается автономизацией регионов и формированием идентичностей уже не на государственной основе, а на иной — этнической, религиозной, языковой. Не случайно, современные конфликты — практически все внутригосударственные. Они получили название «конфликтов идентичности» и характеризуются плохой управляемостью, подключением многих участников, слабостью центральной власти и т.п.

Во-вторых, окончание холодной войны привело к другому кризису, связанному с перестройкой системы международных отношений. За время существования Вестфальской системы мира «строение» международных отношений было различным. Так, в XIX в. в Европе сложилась система, получившая название «Европейского концерта», а после второй мировой войны возникла биполярная система. В биполярном мире региональные конфликты использовались сверхдержавами в своих интересах, но при этом они старались не выпустить ситуацию из-под контроля, понимая, что это может привести к третьей мировой войне. Исчезновение биполярного мира привело к тому, что локальные конфликты во многом «зажили своей жизнью», плохо подчиняясь воздействию извне3.

Какова будущая архитектоника мира, сказать трудно. До сих пор не умолкают споры о том, является ли мир монополярным, многополярным или какимлибо еще. Тем не менее сам процесс его перестройки, который длится вот уже

Опубликовано: Мировая экономика и международные отношения. — 2000. —

№5. — С. 31-39.

10 лет, протекает крайне неравномерно и противоречиво, что само по себе способствует развитию конфликтов.

В условиях такой глобальной перестройки мира сразу по целому ряду параметров следует ожидать развития конфликтов. В этом плане С. Хантингтон, видимо, уловил некоторую общую тенденцию развития, хотя и свел ее к «цивилизационным конфликтам», причем, выраженным в крайних формах. Оставляя за скобками всю дискуссию, которая развернулась в связи с известной статьей С. Хантингтона4, заметим, что на самом деле наряду с названными С. Хантингтоном конфликтами можно ожидать и другие — например, между богатым Севером и бедным Югом. Однако, представляется, основная проблема не в том, где и какие конфликты следует ожидать, а в другом — как и в какой форме, вооруженной или мирной, они будут разрешаться.

В этой связи одним из основных вопросов при изучении конфликтов становится следующий: «Почему некоторые конфликты урегулируются мирными средствами, в то время как другие перерастают в вооруженное противостояние?». К сожалению, данный вопрос практически остается за рамками научного интереса, несмотря на обилие литературы по конфликтам. Правда, существуют исследования, в которых авторы пытаются ответить на другой, довольно близкий вопрос: «Что способствует эскалации или деэскалации конфликтов?». Действительно, эскалация конфликта нередко приводит к вооруженным столкновениям. И все же оба вопроса нетождественны. Так, Кубинский кризис при всей своей напряженности и сильной эскалации не перерос в вооруженный конфликт. С другой стороны, военные действия могут начаться внезапно, фактически без этапа эскалации, как это было, например, при нападении Германии на СССР в 1941 г.

Очевидно, что в практическом плане ответ на вопрос, почему те или иные конфликты перерастают в вооруженное насилие, крайне важен. Зная причины, можно воздействовать на них, предотвращая тем самым наиболее опасный путь их развития. В то же время конфликтология, для которой особенно в последние годы все больше характерна прикладная ориентация, фактически не занимается поиском решения данной проблемы. Почему? Объяснение, по-видимому, находится, прежде всего, в сфере методологии. В методологическом плане обнаружение универсальных факторов перерастания конфликтов в вооруженные формы является далеко не простым. Прежде всего возникает вопрос, насколько правомерно сравнение конфликтов, различных по своей природе, историческим путям развития и т.п.? Иными словами, являются ли наблюдаемые конфликты неким единым феноменом, или же мы имеем дело лишь с внешним сходством разных по своей сути явлений, получивших собирательное название «конфликт»? Ответ на этот вопрос неоднозначен. Так, некоторые историки подчеркивают уникальность каждого конкретного случая. Другой подход — сравнительный, широко используемый, в частности, в политологии. Оба подхода имеют свои преимущества и ограничения. Например, очевидно, что сравнительный анализ не позволяет выявить то особенное, что характерно для конкретного конфликта (и, бесспорно, может быть весьма значимым), но с другой стороны, он дает возможность проследить общие причины развития конфликтной ситуации.

Обратившись к сравнительно-политологическому анализу, мы обнаруживаем, что вопрос о том, почему одни конфликты разрешаются мирно, а другие перерастают в вооруженные столкновения, сходным образом формулируется и в отношении иных явлений. Например, в транзитологии (исследовании демокра-

тических переходов) одним из важнейших вопросов является следующий: «Почему в ряде случаев демократические переходы завершаются успешно, в то время как в других — они терпят неудачу?».

Факторы, влияющие на демократический транзит, исследуются в транзитологии в рамках двух направлений: структурного и процедурного5. Исследователи, работающие в рамках первого направления, обращают внимание на такие проблемы, как влияние международной среды на переход к демократии, уровень экономического развития страны, демократические институты и ценности, существующие в обществе. В отличие от этого подхода исследователи, придерживающиеся процедурного направления, уделяют внимание проблемам, связанным

спринятием политических решений, иными словами, проводимой политикой.

Висследованиях по анализу конфликтов также выделяются два направления. Одни ученые делают акцент на структурных факторах, или, как они чаще называются в конфликтологии — независимых переменных (структура общества, уровень экономического развития и т.п.), другие — на процедурных или зависимых переменных (политика, проводимая как участниками конфликта, так и третьей стороной).

Следуя логике сравнительного анализа, рассмотрим, как различные факторы влияют на развитие конфликта. Один из путей сравнительного исследования — дедуктивный, который подразумевает построение теоретических конст-

рукций, а затем их иллюстрацию на примере различных конфликтов. Этот путь довольно широко используется в современной науке6. Он дает возможность приблизить теоретические рассуждения к реалиям. Ограничительным же моментом такого рода исследований является то, что примеры могут подбираться (порой неосознанно) под те или иные теоретические схемы, в то время как факты, не укладывающиеся в эти рамки, игнорироваться.

Другой путь (индуктивный) ведет от эмпирических данных к построению теоретических обобщений. Он также не лишен недостатков. Прежде всего этот путь не исключает возможность использования одних факторов, подтверждающих теоретические модели, и игнорирование других. Этот недостаток присущ данному пути все же в меньшей степени, чем предыдущему. Причина в более детальном анализе конкретных конфликтов. Еще одним ограничительным моментом второго пути является его трудоемкость, поскольку он требует привлечения довольно широкой эмпирической базы. По-видимому, по этим причинам индуктивный путь реже используется в сравнительной политологии.

Вцелом же оба пути дополняют друг друга. Постараемся поэтому совместить их, сделав особый упор на втором пути. С этой целью выберем для анализа шесть конфликтов и конфликтных ситуаций второй половины XX столетия в трех регионах Европы: 1) в Западной Европе (Бельгия и Северная Ирландия); 2) в Центральной Европе (бывшие Югославия и Чехословакия); 3) в России (Чечня, 1994–1996 гг.: Татарстан). При необходимости будем обращаться и к анализу других конфликтов.

Выбранные в качестве основных конфликтные ситуации относятся к европейскому континенту, который является крайне неоднородным. Кроме того, внутригосударственные конфликты, имеющие этническую и/или религиозную окраску, связаны со стремлением одной из сторон к получению независимости или, по крайней мере, с усилением автономии, что отражает важнейшие черты современных конфликтов.

436Межэтнические конфликты на рубеже веков

Вкаждом европейском регионе изучался один конфликт, урегулированный (пусть и не до конца) мирными средствами, и другой, переросший в вооруженное противостояние. Для удобства рассмотрения эти конфликты могут быть представлены в виде следующей схемы:

Очевидно, что проанализировать все структурные и процедурные факторы, обусловливающие развитие и разрешение названных конфликтных ситуаций вооруженными или мирными средствами, в рамках одной работы невозможно, поэтому акцент будет сделан прежде всего на сравнительном анализе тех факторов, которые выделяются большинством исследователей. При этом следует учитывать, что проследить действие одной и той же переменной во всех шести конфликтах не всегда просто. В этой связи действие ряда факторов в тех или иных конфликтах обозначается скорее пунктиром.

Рассмотрим сначала влияние структурных (независимых) переменных, среди которых в качестве наиболее типичных для развития конфликтов обычно называют следующие:

—наличие различных этнических групп и/или конфессий с достаточно четким административным делением, основанном на принципе национальных территорий:

—значительная региональная дифференциация при одновременно высоком уровне централизации страны (наличии регионов, которые различаются по многим параметрам: экономическим, религиозным, культурным, этническим):

—наличие существенных социально-политических изменений и появление новых политических и/или экономических элит;

—слабость, неразвитость институтов и механизмов, призванных обеспечивать урегулирование и разрешение конфликтных ситуаций; слабое развитие юридической системы, а также таких механизмов разрешения конфликтов, как посредничество, создание согласительных комиссий и т.п.;

—недостаточное развитие культуры согласия в обществе, то есть системы ценностей и традиций, ориентированных на мирное урегулирование.

Во всех странах, ставших объектом данного анализа, можно обнаружить наличие первых двух структурных факторов, способствовавших развитию конфликтных ситуаций. Великобритания, Бельгия, Югославия, Чехословакия и Россия были неоднородны в этническом и религиозном планах странами с явной региональной дифференциацией, разделены в значительной степени по нацио- нально-территориальному принципу.

Всем рассматриваемым случаям свойственна значительная централизация власти, которая проявлялась либо в унитарном характере государства, как например, в Великобритании и дореформенной Бельгии (реформы в Бельгии проходили на протяжении довольно длительного периода с 1970/1971 по 1993 гг.:

при этом еще в 60-х годах принимались законы о языках), либо в псевдофедеральных формах, как это было в социалистических государствах. Степень централизации государства не была одинакова в рассматриваемых случаях.

Интересно, что при наличии фактора экономической дифференциации в названных конфликтных ситуациях, его влияние проявилось по-разному в бывших Чехословакии и Югославии, а также в Татарстане и Чечне. Так, во всех названных регионах в конце 80-х — начале 90-х годов наблюдались процессы, связанные с нарастанием сепаратизма. Однако в Югославии и России активно выступают за предоставление самостоятельности лидеры относительно развитых и богатых природными ресурсами регионов: в Югославии — Словении и Хорватии, в России — Чечни и Татарстана.

В бывшей же Чехословакии, напротив, к сепаратизму стремилось руководство менее развитой в экономическом отношении части страны — Словакии, в которой была сосредоточена большая часть оборонной промышленности. Словакия тяжелее, чем Чехия, переживала рыночные реформы: в ней была выше безработица, значительно больше упал жизненный уровень населения. В этих условиях словацкие лидеры, стремясь сохранить патерналистскую роль государства в экономике, все сильнее настаивали на самостоятельности, хотя, согласно социологическому опросу, проведенному в октябре 1991 г., 80% населения высказалось за сохранение единого государства7. Северная Ирландия в экономическом плане также является далеко не самым сильным регионом в Великобритании, но в отличие от бывшей Чехословакии здесь развитие конфликта приняло вооруженные формы.

Дифференциация ярко прослеживается в Северной Ирландии, где общество фактически оказалось расколотым пополам сразу по нескольким направлениям: с одной стороны — протестанты, поселенцы, унионисты, а с другой — католики, коренные жители, националисты8. В Бельгии этническая дифференциация проявилась в создании национальных партий и целого ряда обществ для защиты собственно фламандских интересов. Аналогичные процессы наблюдались и в других конфликтных ситуациях, в том числе в Чечне и Татарстане. Например, в Татарстане была создана националистическая партия «Иттифак».

Фактор переходности характерен для России, а также для стран Восточной и Центральной Европы в конце 80-х — начале 90-х годов. В Западной Европе процесс социально- и этнополитических изменений (о переходном периоде в этом случае говорить не приходится) происходил раньше. Так, в 1968–1969 гг. в Ольстере после массовых выступлений католического меньшинства британские власти установили прямое правление и ввели регулярные войска на эту территорию. В Бельгии первые реформы, согласно которым была проведена фиксация лингвистических границ (на севере — фламандских, на юге — французских), прошли в 1962 г. Однако затем последовали протестные выступления 1966–1968 гг.

Заметим, что реформы в Бельгии были направлены как раз на децентрализацию государства, но конфликт, как известно, пошел по мирному пути развития. Отчасти сходные процессы имели место и в Татарстане, где после подписания договора в 1994 г. между правительством РФ и руководством Татарстана часть полномочий перешла на местный уровень. В бывшей Чехословакии стороны относительно быстро провели переговоры о разделе государства. Совсем по-иному развивались события в Чечне, однако, здесь мы стал-

киваемся с другой группой факторов — процедурных (зависимых переменных), которые будут рассмотрены ниже.

Многие авторы подчеркивают, что наличие развитых демократических институтов и механизмов способствует мирному разрешению конфликтов. Классической в этом плане является работа Ф. Фукуямы о «конце истории», в которой в связи с процессами демократизации вообще предрекалось исчезновение конфликтов. Другой исследователь — специалист в области конфликтов М. Лунд — конкретизируя понятия «институты и процессы» при разрешении конфликтных ситуаций, выделяет четыре их составляющих: законодательную базу; отрегулированную избирательную систему; судебную систему; наличие административных органов, способных реализовывать решения. М. Лунд также видит наилучшие возможности для разрешения конфликтов мирным путем в условиях развитой демократии9.

Для стран Западной Европы в целом характерно наличие всех четырех элементов, выделенных М. Лундом. Однако здесь следует иметь в виду и то, что, несмотря на наличие демократических институтов, функционирование их различно. Так, в Северной Ирландии католикам в течение долгого времени был закрыт путь во властные структуры. В бывших же социалистических странах демократические институты существовали скорее номинально.

Что касается мирного способа разрешения конфликтов, то он не обязательно предполагает наличие развитых демократических институтов. Так, антропологические исследования показали, что в традиционных обществах существуют свои механизмы и институты мирного урегулирования возникших споров, в частности, институт старейшин или иной третьей стороны, которые выступают в роли арбитра. Общество вырабатывает также жесткие нормы поведения в условиях конфликта.

Институты и механизмы, существующие для урегулирования конфликтов, тесно связаны с наличием культуры согласия в обществе и его установками на мирные способы разрешения конфликтных ситуаций. Развитые институты способствуют появлению такой культуры и их функционирование подразумевает поиск компромиссных решений. Заметим, что культура согласия может существовать внутри страны, но одновременно отсутствовать по отношению к другим странам и народам. Например, один из исследователей японской культуры Б. Шиллони замечает, что борьба, конфликт всегда существовали в Японии, но они рассматривались в значительной мере как аморальные явления, поскольку вели к нарушению гармонии — важнейшего элемента японского мировосприятия. Кроме того, в японской культуре еще с древности не существовало жесткого противопоставления правильного и неправильного. Однако подобные установки японцев относились только к внутренним конфликтам и к внутренним врагам, но не распространялись на внешних врагов10.

По-видимому, аналогичное явление можно наблюдать в Северной Ирландии, где существует достаточно высокий уровень культуры согласия внутри каждой общины, но не между ними, что в значительной степени обусловлено сложившимся в течение длительного времени расколом общества.

В случае Чехословакии отсутствие серьезных конфликтов между чехами и словаками в прошлом, а также влияние европейских демократических институтов во многом способствовали формированию культуры согласия в стране в це-

лом. Положительное воздействие, видимо, здесь оказала этническая и культурная близость двух народов.

Сравнение ситуаций в Чечне и Татарстане показывает, что фактор культуры согласия в отношении федерального центра в названных случаях проявлялся по-разному. Этому способствовали контакты этих двух регионов с Россией, уходящие своими корнями глубоко в историю. Так, если территория, на которой находится современный Татарстан, была присоединена к России в XVI в., то территория современной Чечни — только в XIX. причем после долгого и упорного сопротивления чеченцев.

Что касается самой России, то, как отмечал Д.С. Лихачев, российская культура «… издавна была связна с соседними культурами Скандинавии, Византии, южных и западных славян, Германии, Италии, народов Востока и Кавказа», поэтому она — «культура универсальная и терпимая к культурам других народов»11. В то же время Д.С. Лихачев обращал внимание на то, что русский национальный характер содержит в себе и другую черту — стремление «доводить все до крайности, до предела возможного», что, видимо, нередко проявляется и в конфликтных ситуациях12.

Таким образом, говоря о культуре согласия, следует иметь в виду два ее аспекта: ее наличие или отсутствие внутри конфликтующих общин и, что особенно важно, — существование культуры согласия между ними. Если на внутриобщинную культуру согласия влияют механизмы и институты по мирному урегулированию конфликтов, то на второй ее аспект огромное воздействие оказывает история развития отношений между общинами. Не случайно большинство исторических исследований по конфликтам посвящено как раз анализу того, как складывались отношения между общинами.

Подводя итоги рассмотрения влияния структурных факторов на развитие вооруженных или мирных форм конфликта, следует заметить, что само их наличие является, судя по всему, необходимым условием развития конфликтной ситуации, но оно не определяет форму ее разрешения. При этом вовсе не обязательно, чтобы задействованы были все структурные факторы. Достаточно влияния некоторых из них. Однако следует предположить, что чем сильнее воздействие каждого из структурных факторов и чем большее число их подключено, тем более критичной оказывается конфликтная ситуация и тем сильнее она тяготеет к эскалации и к насильственным формам разрешения.

Процедурные факторы поддаются анализу сложнее, чем структурные. Вопервых, разная политика может вести к одинаковым результатам. Данный тезис хорошо иллюстрируется политикой в области национальных отношений, которая проводилась в бывшем СССР, а также в ЮАР в период апартеида. В СССР

все усилия были направлены на стирание этнических различий и создание «новой исторической общности — советского народа», то есть некоего гомогенного общества, образованного. правда, не на этнической, а на идеологической основе. В ЮАР политика апартеида была направлена как раз на сохранение и усиление различий по расовому признаку, иными словами — на формирование гетерогенного общества. Однако в обоих случаях результат в области национальной политики оказался противоположен ожидаемому, и, в конечном счете, выразился в резком обострении национальных и расовых противоречий13.

Таблица. Соотношение односторонних и совместных действий сторон в Чеченском конфликте, %.

Во-вторых, процесс принятия политического решения подвержен различным, плохо просчитываемым влияниям, что крайне затрудняет проведение сравнительного анализа.

И, тем не менее, в любой конфликтной ситуации стороны могут действовать либо в одностороннем порядке, либо согласовывать свои решения и действия друг с другом. Представляется, что основная ориентация на совместные или односторонние действия может служить единицей при анализе процедурных факторов.

Во всех анализируемых конфликтных ситуациях — в Татарстане, Чечне, бывших Чехословакии и Югославии, а также в Бельгии и Северной Ирландии — в период, предшествующий возникновению конфликтных отношений, осуществлялась политическая линия, направленная на ассимиляцию этнических меньшинств, вытеснение других национальных языков и традиций, усиление одной этнической или конфессиональной группы в противовес другой. По мере развития конфликтных отношений во всех случаях проявлялось стремление сторон к односторонним действиям. Политика оппозиции оказывалась во многом обусловленной психологической реакцией «на прошлое», на восстановление «своих корней», национальных истоков, усиление национальной идентичности. Даже в тех конфликтах, которые были разрешены мирным путем, наблюдались призывы экстремистски настроенных групп оппозиции к проведению националистической политики, иными словами, — к односторонним шагам.

Однако в конфликтах, которые удалось урегулировать мирным путем (Бельгия, Чехословакия, Татарстан), односторонние шаги не стали доминантой политических действий. Так, в Чехословакии ни та, ни другая сторона не предпринимали жестких односторонних шагов. После того, как стало очевидно, что сохранить целостность государства не удается, чешская и словацкая стороны перешли к обсуждению вопросов о том, как будут строиться отношения двух государств в дальнейшем. По итогам этих переговоров было подписано около 30 соглашений по вопросам пограничных отношений, раздела долгов, федеральной и зарубежной собственности и т.п. Важно, что эти вопросы обсуждались до окончательной ликвидации федерации, а само решение о дезинтеграции страны было принято законодательным органом единого государства — Чехословакии.

ВБельгии, несмотря на уличные выступления, экстремистские взгляды также не нашли поддержки у политических лидеров.

ВТатарстане было объявлено о балансе этнических, политических, религиозных интересов и курсе на строительство поликультурного, полиэтнического. поликонфессионального сообщества. Это позволило руководству Татарстана, с одной стороны, ограничить возможности центра играть на противоречиях внутри республики и чувствовать себя на переговорах с Москвой достаточно уверенно, с другой — обезопасить себя от возможного отстранения от власти в результате борьбы экстремистских групп.