Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА РОССИИ: ПОИСК СТРАТЕГИИ

Втечение десяти лет дискуссии по всему спектру внешнеполитических проблем не прекращались, не наблюдалось снижения интенсивности дебатов и споров среди представителей российского политико-академического сообщества, нельзя говорить о завершении концептуальных поисков, хотя некоторые итоги уже можно подвести. За период 1992–2001 годов были разработаны две концепции внешней политики Российской Федерации — в 1992 и в 2000 годах (Том 4); руководили Министерством иностранных лед РФ три министра — А.В. Козырев в 1992–1996 годах, Е.М. Примаков в 1996–1998 годах и И.С. Иванов с 1998 года.

Первый министр иностранных дел Российской Федерации А.В. Козырев вошел в историю как выразитель «либерально-перестроечного» видения внешнеполитической деятельности России, ориентированного на «вхождение» в Западное сообщество, на «тесное партнерство» с Соединенными Штатами. Хотя в Концепции внешней политики РФ 1992 года первое место среди приоритетов было отведено Содружеству Независимых Государств, «америко-центричное» или прозападное направление преобладало. Региональная политика — отношения со странами Центральной и Восточной Европы, Ближнего и Среднего Востока, Южной Азии, Латинской Америки, Африки, либо были свернуты, либо имели низкий уровень взаимодействия. В отношениях со странами — участницами СНГ Россия также занимала весьма пассивную позицию, что вызвало критику со стороны лидеров стран — участниц1, привело к кризису в отношениях с рядом постсоветских государств, к усилению центробежных тенденций2. Первая российская Концепция внешней политики фактически осталась декларативным,

ане рабочим документом.

Вофициальной позиции российского МИД была высказана мысль о том, что в мире есть как огромные возможности для развития мира по пути демократии и экономического прогресса, так и опасность хаоса и непредсказуемости в международных делах, возникновения новых конфликтов и расколов внутри отдельных государств и между ними. А.В. Козырев заявил в 1994 году, что единственно возможным вариантом управления сложившейся ситуацией по пути стабильного и мирного развития является многостороннее партнерство, в котором

Россия должна занять достойное место, оставаясь одним из основных стратегических партнеров Соединенных Штатов3.

О периоде «реактивной» внешней политики, строившейся на неоправдан-

ных надеждах на равноправное стратегическое партнерство с США и Западом написано немало4. Хотелось бы только заметить, что его хронологические рамки определяются по-разному разными авторами. Так, многие авторы относят к про-

западному периоду 1992–1995 годы и связывают начало нового этапа с назначением на пост министра иностранных дел Е.М. Примакова в январе 1996 года5.

В1992–1993 годах «либералы-перестроечники» считали, что в новых условиях России выгодно иметь поддержку США, в том числе ее политики на пространствах бывшего СССР. Политолог А.Ю. Шумихин отмечал в то время сле-

дующее: «Российское руководство заинтересовано в том, чтобы американцы лучше понимали наши внутренние проблемы, равно как и характер отношений России с другими странами СНГ, причины их возможной неустойчивости»6.

Политолог В.И. Батюк, характеризуя позицию российских либералов писал, что «ни исчезновение идеологических противоречий, ни даже наличие взаимных симпатий не означают исчезновение проблем во внешней политике Москвы и Вашингтона — и российской либеральной мысли придется принять эту неприятную истину». По его мнению, в 1992 году внешнеполитическое сообщество России не смогло сформулировать четкой позиции по основным направлениям российской внешней политики, и случаи в экономической сфере с полной очевидностью это продемонстрировали (в это время в двусторонних отношениях возникли проблемы из-за российских поставок технологий и оружия в Индию и Иран)7.

В позициях либеральных стратегов после 1991 года можно было усмотреть противоречие: с одной стороны, они заявляли о сужении интересов России, об утрате сверхдержавного статуса, но с другой стороны, они не готовы были расстаться со старыми атрибутами, которыми обладал Советский Союз, с правом принимать решения, не спрашивая совета у Соединенных Штатов, других держав. Оставалась уверенность в том, что как правопреемница СССР, Россия сохранит свой международный статус, будет разговаривать с Соединенными Штатами почти с равных позиций.

Период 1992–1995 годов не был однородным, как не было одинаковым поведение А.В. Козырева на посту министра (речь не идет о его личных взглядах и приверженностях). В нем можно выделить два этапа: собственно «прозападный» (1992 — осень 1993 гг.) и переходный к «державности» и умеренному консерватизму (конец 1993–1995). Строго говоря, можно считать этот второй этап самостоятельным, так как «перестроечной солидарности» уже не существовало.

После событий осени 1993 – начала 1994 годов — внутриполитический кризис октября 1993 года, выборы в Госдуму в декабре 1993 года, действия России на Кавказе (грузино-абхазский конфликт 1993-1994 гг., российские военные базы в Грузии), а также официальное заявление США о планах по расширению НАТО — позиции представителей российской либеральной элиты разделились. Значительная часть либералов начала пересмотр идеи полномасштабного сотрудничества с Западом (что не следует отождествлять с антиамериканизмом), заговорила о важности политики на других направлениях.

Осуществляя поворот во внешней политике в 1994 году, что выразилось прежде всего в активизации деятельности в странах СНГ, российское руководство пыталось заручиться поддержкой Запада (США). А.В. Козырев обратился к ООН и СБСЕ с предложением предоставить России специальные права и полномочия миротворца в странах ближнего зарубежья. В январе 1994 года в выступлении перед послами стран СНГ и Балтии он сделал специальный акцент на необходимости сохранения военного присутствия российских вооруженных сил на территории бывшего СССР. Министр заявлял, что в случае вывода российских войск образующийся вакуум силы будет немедленно заполнен другими державами, чьи интересы не всегда совпадают с российскими и во многих случаях им противоречат8.

Поддержки со стороны США не последовало, так как усиление влияния России на постсоветском пространстве не входило в их планы. В официальных документах администрации Буша 1992 года, а затем администрации Клинтона прямо

говорилось о том, что появление сильной державы в Евразии, способной бросить вызов США, недопустимо. Кроме того, не скрывалось стремление воспрепятствовать тесному сближению России с бывшими советскими республиками, в первую очередь, с Украиной. Сохранялась боязнь возрождения «союза» в любой форме. Западные политики и эксперты заговорили о новом этапе в политике РФ как о «неоимперском», о возрождении плановпо восстановлению «советской империи».

Наверное, более точно было бы говорить не о «имперском» в поведении России в этот период, а о начале отхода российского руководства от ориентации на «стратегическое партнерство» с Западом из-за все более заметного нежелания США и других стран «расплачиваться» за уступки советского руководства в 1985–1991 годах, о поисках государственной стратегии, которая позволила бы России остаться влиятельной мировой державой. Как отметил впоследствии министр иностранных дел И.С. Иванов, начальный этап формирования российской внешней политики был отражением бурного и во многом стихийного процесса становления демократии и рыночной экономики в стране со всеми его противоречиями и издержками9.

Распад советской политической системы произошел столь внезапно и стремительно, что ни государственное руководство, ни тем более российское общество не имели, да и не могли иметь в тот момент полного представления о дальнейших путях развития страны, в том числе о ее внешнеполитических приоритетах. Об этом прямо и откровенно говорил в 1992 году, выступая в Верховном Совете, Президент России Б.Н. Ельцин: «Болезненное переходное состояние России не позволяет пока четко разглядеть ее вечный и одновременно новый облик, получить ясные ответы на вопросы: От чего мы отказываемся? Что хотим сберечь? Что хотим возродить и создать вновь?»10

Характеризуя ситуацию с мире после 1991 года, академик Г.А. Арбатов констатировал, что хотя холодная война окончилась, преждевременно было бы говорить о необратимости изменений, происшедших в международной политике. Он отмечал, что нельзя исключать возможности негативного развития ситуации в мире, в отношениях между Россией и США. По его мнению, нельзя было исключать возможности, что ситуация в мире и отношения между Россией и США станут трудными, враждебными, не адекватными тем новым вызовам, которые бросает новая эпоха, прежде всего факт существования огромных арсеналов ядерного оружия и угроза его распространения.

Г.А. Арбатов сформулировал то, с чем соглашались многие внешнеполитические эксперты и политики в России и Соединенных Штатах: «Ни одно из правительств и большинство специалистов, как выяснилось, не были готовы к миру, каким он вырисовывался после окончания холодной войны. Многие из нас даже не представляли себе проблем и вызовов, с которыми мы столкнемся. Возможно поэтому, сегодня ни одна из наших стран не имеет долгосрочной, действительно продуманной политики, адекватной международной ситуации и отвечающей новым реальностям. Когда мы сталкиваемся с кризисом, наподобие югославского, мы вынуждены импровизировать, часто полагаясь на старые методы, которые не пригодны для решения новых проблем»11.

На наш взгляд, окончание периода реактивности и прозападности можно связывать не только с активизацией политики на постсоветском пространстве, но и с началом серьезных дискуссий по проблемам безопасности, вызванных перспективой расширения НАТО. В декабре 1994 года в «Независимой газете»

появилась статья А.Г. Арбатова «Ядерные силы: стратегия, достаточность, состав». В статье отмечалось, что в условиях, когда пять держав сохраняют ядерное оружие, и международная ситуация складывается не в пользу России, «имманентной основой обороноспособности России в обозримый период будут оставаться стратегические ядерные силы», обладающие «глобальной досягаемостью и огромной абсолютной разрушительной мощью, которая является уравнителем неблагоприятного для РФ соотношения экономических, технических, демографических и других параметров силы государств». А.Г. Арбатов отмечал, что перед Россией стоит задача выбора разумных приоритетов политики безопасности, сосредоточения на них необходимых ресурсов, правильного сочетания военных программ и политико-дипломатических действий12.

Если в 1992–1993 годах основная критика деятельности российского МИД исходила от народно-патриотических партий и лидеров, то к концу 1994 года активизировалась «либеральная оппозиция», которая в 1995 году начала разработку национально ориентированной стратегии, получившей определение «просвещенного патриотизма» (С.В. Кортунов)13, «либерального консерватизма» или «либерального национализма» (А.Д. Богатуров)14.

В 1994–1995 годах появился ряд критических работ, которые получили большой резонанс в российском внешнеполитическом сообществе. В конце 1994 года в статье «Внешняя политика России: катастрофические итоги трех лет» А.М. Мигранян прямо обвинил российский МИД в отсутствии профессионализма и национальной ориентации проводимого внешнеполитического курса»15.

Были перечислены следующие негативные последствия курса, ориентированного на США:

1.Объявленные А.В. Козыревым сначала союзнические, а затем зрелые партнерские отношения с США не дали ощутимых результатов ни в плане активизации американскойпомощироссийскойэкономике, нидляснятиятаможенныхбарьеров.

2.Несмотря на все усилия российского руководства не допустить расширения НАТО, заявление президента Клинтона в Будапеште 5 декабря 1994 года окончательно похоронило надежды российских политиков.

3.Независимая Россия во всех отношениях оказалась гораздо более одинокой и уязвимой на мировой арене, нежели Советский Союз.

4.После распада СССР был разрушен механизм принятия политических решений и не создан новый: «маломощный МИД РФ с руководством, перешедшим из третьего эшелона союзного МИД, взял на себя решение задач, с которыми едва справлялись ЦК КПСС, МИД СССР, академические институты при относительной стабильности власти, ясности стратегии и определенности приоритетов Советского Союза».

5.Продолжение подобного курса губительно для России и требуется кардинальная переоценка как роли, так и приоритетов ее внешней политики.

6.Российской внешней политике нужно взять паузу. Не надо навязываться ни в какие структуры и союзы, где ее не ждут и не рады видеть. Любой шаг навстречу России или помощи ей обставляются многочисленными условиями, чтобы постоянно держать ее на привязи.

7.Следует осознать, что Россия располагает ограниченными ресурсами и возможностями для глобального влияния на мировые события. Не участвуя в постоянных блоках и союзах, Россия получает возможность в каждом конкретном

случае сама определять с кем или против кого она будет выступать, исходя исключительно из своих собственных интересов.

8. Позитивным фактором сложившейся ситуации является то, что руки России полностью развязаны как на Западе, так и на Востоке. Она может вести свою собственную политику, не оглядываясь на Запад и США. Паузу надо использовать для переформулирования российских приоритетов.

Взгляды значительной части российской внешнеполитической элиты выразил А.Д. Богатуров, который отмечал, что внешняя политика России не может быть ни евро-центричной, ни азиатско-центричной, отчетливо проступает евроазиатская природа российского национального интереса. Он высказал мнение, что закончился глобальный этап внешней политики России, начался новый — континентальный, определяемый более ограниченными ресурсами страны и ее уменьшившейся способностью эти ресурсы эффективно использовать в условиях комплексного национального кризиса.

По мнению А.Д. Богатурова, «сжатие» сферы международной ответственности страны и изменение профиля ее приоритетов будет определять основные задачи внешней политики Российской Федерации, среди которых он выделил следующие:

1)обеспечение безопасности и территориальной целостности Российской Федерации;

2)расширение сферы взаимопонимания и сотрудничества России с международным сообществом в соблюдении международных норм и гарантий прав человека и национальных меньшинств в России, а также русских и иных, ассоциирующих себя с Россией национальных общин за российскими рубежами — в первую очередь, в новых независимых государствах в послесоветском политическом пространстве;

3)содействие формированию благоприятных внешних условий для повышения эффективности внешнеэкономических связей России и защиты ее экономических интересов за рубежом;

4)сотрудничество с демократическими странами в закреплении результатов реформ в России;

5)подготовка условий для перехода к стратегическому партнерству с Западом в интересах мира и стабильности на Евразийском континенте.

Политолог особо отметил важность не только «рационального сжатия», но

итрезвого прагматизма, экономного расходования престижа и влияния страны для выполнения российской внешнеполитической программы16.

В январе 1996 года на пост министра иностранных дел был назначен Е.М. Примаков, представивший программу, в которой нашли отражение идеи, высказывавшиеся сторонниками политики «национального интереса»17.

К числу основных сфер приложения усилий российской внешней политики были отнесены следующие:

1.Не допустить, чтобы место старых фронтов противостояния заняли новые разделительные линии:

— негативное отношение к расширению НАТО на пространство распавшегося Варшавского Договора, к попыткам сделать этот альянс осью новой системы европейской безопасности.

2.Освобождение от менталитета «ведущих» и «ведомых»:

376Заключение. Внешняя политика России: поиск стратегии

—неприятие тезиса о том, что одни страны вышли победителями в холодной войне, а другие — побежденными. Народы по обе стороны занавеса общими усилиями избавились от политики конфронтации.

3. Демократизация международных экономических отношений:

—отказ от придания внутренним законам характера экстерриториальности (наподобие Закона Хелмса-Бэртона о наказании тех, кто экономически сотрудничает с Кубой), отказ от ужесточения экономических блокад в отношении таких стран, как Иран, Ливия, Ирак и других;

—пересмотр дискриминационных ограничений в торговле, в том числе в отношении к России, которую продолжают причислять к странам с переходной экономикой.

4. Продвижение к стабильному миру на основе «кооперативности» действий международного сообщества при решении следующих проблем:

—урегулирование конфликтов;

—сокращение вооружений и укрепление доверия в военной сфере;

—укрепление гуманитарного и правового компонентов безопасности;

—помощь и поддержка тем странам, которые испытывают трудности в своем развитии.

«Стратегия национального интереса» сочетала задачи внутри- и внешнеполитического характера. Высказывалась мысль о том, что Россия не может сосредоточиться исключительно на решении экономических и федеральных задач (к чему призывали либералы-перестроечники) или проводить внешнюю политику сверхдержавы. Е.М. Примаков заявил, что России следует не только экономно расходовать свои ресурсы, но и стараться развивать отношения с теми странами, которые готовы к сотрудничеству. Согласно т.н. «доктрине Примакова», «экономия» внешнеполитических ресурсов, отказ от дипломатического присутствия ради самого присутствия должны сочетаться с активной, многовекторной внешней политикой, нацеленной на использование всех возможностей там, где это способно принести реальную отдачу для внутреннего развития страны. Министр отмечал, что без активной внешней политики России трудно, если вообще возможно, осуществлять кардинальные внутренние преобразования, сохранить свою территориальную целостность. России далеко не безразлично, справедливо говорил Е.М. Примаков, каким образом, и в каком качестве она войдет в мировое хозяйст-

во — «дискриминируемым сырьевым придатком или его равноправным участником», что во многом относится к функции внешней политики18.

Поворот в российской политике России получил отклик в России и в мире. В России против нового курса выступили отдельные либеральные политики и ученые, а в США увидели в новом назначении «возврат к имперской политике». Особое недовольство было вызвано активизацией российской дипломатии на Ближнем и Среднем Востоке, планы по восстановлению контактов со странами Азии и Латинской Америки; более активная позиция России в отношении ОБСЕ и ООН, которые она рассматривала в качестве основных международных организаций, способных и призванных заниматься вопросами безопасности.

В связанных с изменением российского внешнеполитического курса дискуссиях обсуждались два важных вопроса: характер мирового порядка и место России в нем. Это нашло отражение в многочисленных работах, часть из которых вошла в Том I хрестоматии. Дискуссии по этим проблемам продолжаются. Оспаривается модель реализации сверхдержавного полюсного статуса Соеди-

ненными Штатами. Противники гегемонистской модели есть не только за пределами США, но и среди американских ученых и политиков19. Их не устраивает интерпретация итогов холодной войны, использующая категории «победитель — побежденный», они выступают против силового принуждения и военного урегулирования международных проблем, считают ошибкой расширение НАТО и разбалансирование отношений между великими мировыми державами,

кчислу которых относят Россию20.

Водной из публикаций американского Института «Восток-Запад» было откровенно заявлено, что «была упущена уникальная возможность использовать окончание холодной войны и крушение коммунизма для продвижения к новому мировому порядку, основанному на согласии великих держав, возросших авторитете и эффективности ООН, построении новой архитектуры европейской безопасности на смену балансированию между двумя противостоящими военными союзами, внедрении многосторонних режимов безопасности для Дальнего Востока, Центральной и Южной Азии и других регионов». Отмечалось, что была упущена беспрецедентная возможность крупных прорывов в ядерном разоружении и обезвреживании ядерных арсеналов холодной войны, нераспространении оружия массового уничтожения и его носителей, в дальнейшем сокращении обычных вооружений в Европе и на Дальнем Востоке, в разработке эффективного механизма принуждения к миру и поддержания мира, основанного на совместном принятии

Россией и Западом решений о применении силы, в случае необходимости, и на совместном выполнении этих решений»21. К сожалению, позиции американских критиков политики США в современном мире не оказывают решающего влияния на государственную политику.

Российская внешнеполитическая элита своей активной позицией пытается оказать воздействие на формирование новой международной среды, сделать ее более благоприятной для России для решения национальных задач. Такая позиция может показаться амбициозной в условиях, когда многие признают однополярный

характер мира после прекращения существования второй сверхдержавы ХХ века — Советского Союза. Не все специалисты в области международных отношений склонны считать возможным «вмешательство» России в процессы мирорегулирования при ее «скудных» геополитических ресурсах. Однако развитие международных отношений показывает, что полностью устраниться от этого она не может и не должна, так как пассивная позиция вряд ли будет способствовать созданию благоприятных возможностей как для ее экономического преобразования и развития, так и для создания безопасного геополитического климата.

Наиболее яркими выразителями разных точек зрения можно назвать Ю.П. Давыдова и А.Д. Богатурова. Оба политолога признают однополярный характер мирового порядка в начале ХХI века, ограниченность геополитических ресурсов России, однако их взгляды расходятся в вопросе о том, как относиться к глобальной стратегии Соединенных Штатов по утверждению западных ценностей и силовой модели обеспечения безопасности, какой может быть роль России в процессе формирования новой структуры международных отношений.

Ю.П. Давыдов считает, что не следует усматривать только негативные факторы в деятельности США, в том числе, по расширению НАТО. Он ссылается на положение о том, что демократии не ведут между собой войн, и следствием подобного развития ситуации является возникновение в системе международных отношений обширной зоны мира, сформировавшейся из государств, ко-

торые могут не опасаться агрессии со стороны друг друга. И хотя эта зона охватывает далеко не весь мир, но ее значение велико как для входящих в нее государств, так и для других — в качестве полезного примера. Это означает, что участники этой зоны мира могут отныне не опасаться, по крайней мере, друг друга и, следовательно, снять с себя часть бремени по обеспечению собственной безопасности, направив эти ресурсы в другие сферы, в том числе и на поддержку развития демократии в других странах22.

Ю.П. Давыдов признает, что не всегда навязывание извне даже демократии может быть оправданно (хотя в каких-то чрезвычайных обстоятельствах этого и нельзя исключать вовсе), оно может быть контрпродуктивным, т.е. принести результат, обратный ожидаемому. Однако он считает, что начатое США и западными демократиями формулирование новых норм поведения в мире (и наказания за их нарушение), а также конструирование новой институциональной структуры международной безопасности правомерно (США — единственная сверхдержава и крупнейшая и сильнейшая демократия), и России следует присоединиться к этому процессу, а не противостоять усилиям США23.

Представляется, что при решении вопроса о том, кто ответственен за нормотворчество, за внедрение согласованных правил в международную практику, кто является гарантом их соблюдения, для России встает несколько важных вопросов: 1) на каких условиях она может присоединиться к процессу, инициированному США, — подчиниться безоговорочно или предложить некоторую корректировку с учетом своих интересов, традиций, возможностей; 2) на каких условиях США и их союзники готовы «принять» Россию и ее советы; 3) как все-таки относиться к тому, что «евро-атлантический мир по-американски» основывается на расширенной НАТО и военной модели обеспечения безопасности и утверждения демократии и рыночной экономики западного образца; 4) что делать России в условиях, когда большинство ее соседей в Азии, на Ближнем и Среднем Востоке не входят в «зону мира» и не являются членами НАТО (и даже противостоят ей); 5) как поступить с исторической традицией существования Российского государства в качестве «великой» державы, от которой скорее всего придется отказаться, чтобы принять новые нормы поведения; 6) действительно ли искренни США в том, что будут рассматривать Россию в качестве партнера и члена демократического сообщества, если она «сдаст» те немногие позиции, которыеу нее еще остаются.

Этот список можно было бы продолжить, так как к концу правления администрации Клинтона не создавалось впечатления, что США — мировой гегемон с тенденцией к глобальному единоличному мирорегулированию могут объективно подойти к России и отбросить все стереотипы истории развития советско- и российско-американских отношений. О живучести негативного взгляда на Россию как источник угрозы и нестабильности в 1999–2000 гг. свидетельствовали мнения американской политической элиты и общественное мнение24. Любые ошибки России во внутренней и внешней политике или независимые решения, идущие вразрез с американскими планами, вызывали критику США.

К 2000 году наметилось сближение взглядов американских либералов и консерваторов, и соответственно, внешнеполитических стратегий в отношении России Республиканской и Демократической партий. Представители обоих направлений внешнеполитической мысли одинаково критически оценили внутреннюю и внешнюю политику России, перспективы ее развития. Россия лишилась части «друзей» перестройки в США, которые в течение пятнадцати лет выступа-

ли за сохранение конструктивных отношений с Россией и учет ее интересов (отсюда довольно спокойная оценка событий октября 1993 года, официальная позиция администрации Клинтона к войне в Чечне, в целом, к внутриполитическим событиям в России). Российская Федерация оказалась объектом критики со стороны и республиканцев, и демократов25. Сложная ситуация в российскоамериканских отношениях дополнялась проблемами, которые вставали перед российским руководством в общем контексте международного развития.

А.Д. Богатуров, характеризуя действия США по внедрению новых норм поведения и разрешения международных проблем, писал, что «стало ясно, что в своих действиях «семерка» руководствуется новой доктриной международного порядка — доктриной «избирательной легитимности». В соответствии с ней страны НАТО присвоили себе право не только определять, насколько легитимны внутриполитические действия суверенных правительств, но и устанавливать пределы государственного суверенитета. Отойти от устоявшегося принципа упорядочения международных отношений им позволила демонстрация военного превосходства НАТО над потенциальными объектами политики «избирательной легитимности»26.

Нормотворческую и институтотворческую деятельность Соединенных Штатов А. Д. Богатуров рассматривает не с точки зрения «расширения зоны демократии и мира», а с иных позиций, которые, на наш взгляд, достаточно реалистичны. Политолог считает, что современная политика США рассчитана на разрешение двуединой задачи: во-первых, обеспечить «мягкую мобилизацию» ресурсов союзников в интересах их использования для достижения общезападных («семерочных») интересов под своим руководством и, во-вторых, раздробление, измельчение потенциала реального и латентного противодействия западным устремлениям — в том числе через «стратегию перемалывания», под которой понимается линия на формирование и поддержку на пространстве бывшего социалистического мира сети не особенно сильных и не слишком устойчивых новых государств, вовлеченных в сотрудничество и — отношения «асимметричной взаимозависимости» с Западом, дорожащих помощью США, делающей их податливыми к американским рекомендациям27.

Представляется, что политолог дает более приближенный к реальности ответ на вопрос о том, каковы перспективы и императивы «вхождения» России в ев- ро-атлантическое сообщество и при каких условиях это возможно. А.Д. Богатуров пишет, что Запад не закрывает ни для себя, ни для России путь к сотрудничеству и взаимному сближению вплоть до интеграции в перспективе. Болевая проблема ситуации — в качестве партнера для сотрудничества и интеграции Запад с готовностью и легкостью принял бы и несколько иную Россию — меньшую в размерах, имеющую иные границы и не такую сильную в ядерном смысле — в то время как для самой России «вхождение» в цивилизованное сообщество кажется имеющим смысл лишь в той мере, в какой оно совместимо с сохранением традиционной российской идентичности, радикального изменения которой, похоже, вряд ли можно скоро ожидать (выделено мною — Т.Ш.).

Споры относительно того, какова идентичность России в новом мировом порядке продолжаются. Судя по содержанию Концепции внешней политики РФ 2000 года, действиям российской дипломатии, расставаться со сложившейся идентичностью «великой державы» Россия пока не собирается. Это стремление находит отражение как в концепции многополярного мира, в котором Россия ос-

танется влиятельным центром силы, так и в «евразийской стратегии», у которой есть противники и сторонники (См. статьи А.Г. Арбатова, Н.А. Нарочницкой, Э.А. Позднякова, А.С. Панарина, А.Ю. Мельвиля, С.М. Рогова, А.Д. Богатурова).

К числу приверженцев этой стратегии принадлежит С.М. Рогов, который в серии работ обосновывает целесообразность сохранения России в качестве «моста между Европой и Азией». Анализируя положение России в мире в начале ХХI века, он делает вывод о том, что Россия оказалась в изоляции от интеграционных процессов, охвативших европейский континент. Развернувшееся строительство «общеевропейского дома» (за что выступал Советский Союз в конце 1980-х годов) происходит без участия России. Страна оказалась в стороне и от интеграционных процессов в Азии (членство России в АТЭС осталось чисто символическим).

С.М. Рогов убежден, что у России есть ресурсы для выполнения роли «моста» (транспортного, информационного и др.) между Европой (ЕС) и Азией (процесс 7+3), которые уже сделали первые шаги к интеграции — решение о создании АСЕМ (Asia-European Meeting, 1996). Задача внешней политики, по его мнению, состоит в том, чтобы доказать своим соседям на Западе и Востоке целесообразность и выгодность сотрудничества с Москвой. Только в этом случае, считает политолог, Россия может получить в глобальной экономике такую роль, которая превратит страну в одну из опор мирового рынка.

С.М. Рогов убежден, что в условиях, когда баланс военных сил в Европе и АТР изменился не в пользу России, интеграция в глобальную экономику на основе максимального использования географического положения страны существенно укрепит безопасность Российской Федерации, экономическое процветание которой станет важнейшим фактором успешного экономического развития Европейского Союза и Восточной Азии28.

С.М. Рогов предупреждает, что евразийская модель для России не предполагает какого-либо противостояния Соединенным Штатам. Он считает, что в складывающейся международной ситуации, в условиях, когда экономический кризис в стране еще не преодолен, а падение производства и развал экономической структуры продолжаются, — нельзя допустить консолидации новой системы международных отношений, при которой Россия оказывается в изоляции, и одна из главных задач, помимо поиска друзей на Юге и на Востоке, — не допустить конфронтации с Западом. Возврат ко временам холодной войны, по его мнению, был бы для страны губителен»29.

Если принять евразийскую модель развития России, то ее реализация требует высокой внешнеполитической активности на разных направлениях. Думается, что евразийский подход, предлагаемый С.М. Роговым, согласуется с концепцией многовекторной политики и многополярного мира, которую Россия пытается реализовывать с 1996 года. Встраивание России в мировую экономику будет зависеть не только от ее активности и мастерства российских политиков и дипломатов, но и от достижений ее собственной экономики и внутриполитического развития. Немаловажную роль будет играть политика отдельных игроков евро-азиатского кооперационного процесса, в первую очередь США, которые будут стремиться к контролю над развивающимися тенденциями.

У многих стран остается настороженное отношение к России, сохраняются планы получения определенных выгод или решения старых проблем в обмен на сотрудничество. В первую очередь, сдерживающие факторы или даже противодействующие факторы могут исходить от США. Как отмечает А.Д. Богатуров,