Человек мыслители прошлого и настоящего

НЕМЕЦКОЕ

ПРОСВЕЩЕНИЕ

В отличие от французского немецкое Просвещение в целом не обращалось к традиционным антропологическим сюжетам. Нет в представленных нами философских текстах непосредственных рассуждений о человеческой природе или человеческой субъек­ тивности. Речь идет то об особенностях национального харак­ тера, то о нравственном прогрессе человечества, то о гуман­ ности. Собственно антропологическая тема кажется размытой, трудно извлекаемой из комплекса философского знания.

Между тем именно в немецком Просвещении философская антропология постепенно оформлялась в самостоятельную об­ ласть философской рефлексии наряду, скажем, с теорией позна­ ния или этикой. Знаменитые кантовские вопросы: "Что я могу знать?", "Что я должен делать?", "На что я могу надеяться?" были подготовлены предшествующей философской рефлексией, сложным восхождением к постановке проблемы человека.

Немецкие просветители рассматривали себя в качестве своеоб­ разных миссионеров разума, призванных открыть людям глаза на их природу и предназначение, направить их на путь одухотворяю­ щих истин. Ренессансный идеал свободной личности обретает в эпоху Просвещения атрибут всеобщности: должно думать не только о себе, но и о других, о своем месте в обществе. В эпоху Возрождения человек, осмысливавшийся как абсолютное основа­ ние для природы, общества и истории, не был, однако, в полной мере соотнесен с социальностью, с общественной идеей. Просвети­ тели же стремились осознать специфику этих межчеловеческих связей. В центре их внимания — проблемы наилучшего обществен­ ного устройства, разработка программ общественных преобразо­ ваний, максимально соответствующих человеческой природе.

Что же является главным, определяющим, по их мнению, в человеческой природе? Просветители убеждены, что всепрони­ кающий разум — державная черта, определяющее качество че­ ловека. Особенно рационалистично раннее Просвещение. Это век рассудочного мышления. Однако постепенно наступает раз­ очарование. Возникает вопрос: "Существуют ли пределы разу­ ма?" Тогда спасения ищут в "непосредственном знании", в чув­ ствах, в интуиции, а где-то впереди виднеется и диалектический разум. Но до тех пор пока любое приращение знания принима­ ется за благо, идеалы Просвещения остаются незыблемыми.

Еще один характерный признак Просвещения — историчес­ кий оптимизм. Он основывается на представлении о разумности человека, на убеждении, что в человеческой природе масса прекрасных, положительных задатков. Что касается пороков, дурных поступков, страстей, то они преодолимы, изживаемы. Нет такой стороны человеческой натуры, которую нельзя об­ лагородить, следуя меркам разума. Отсюда идея прогресса как

370

возможность бесконечного совершенствования человека и челове­ чества, "воспитания человеческого рода", изменения социально­ сти на пути поиска наилучших форм человеческого существования.

Идея прогресса — вообще завоевание эпохи. Предшествующие времена не задумывались над самооправданием. Античность знать ничего не хотела о своих предшественниках. Христианство относило свое появление на счет высших предначертаний. Даже Ренессанс, выступивший посредником в диалоге двух предшест­ вующих культур, считал своей задачей не стремление вперед, а возвращение к первоистокам. Просвещение впервые осознало себя новой эпохой. Отсюда было уже рукой подать до историзма как типа мышления. И хотя не все просветители поднялись до исторического взгляда на вещи, его корни лежат в этой эпохе.

В немецкой философии начало Просвещения связано с именем Христиана Вольфа (1679—1754), систематизатора и популяризато­ ра учения Лейбница. Вольф впервые в Германии создал систему, охватившую основные области философского знания. Вольфианцы были убеждены в том, что распространение образования незамед­ лительно приведет к решению всех острых вопросов современности. Культ разума сочетался у них с пиететом перед христианской верой, которой они пытались дать "рациональное" истолкование. Сам Вольф не уделил должного внимания антропологическим сюжетам.

Видным представителем вольфианской просветительской фи­ лософии в свой ранний, "докритический", период выступает Иммануил Кант (1724—1804). В его творчестве можно просле­ дить определенную эволюцию от проблем естествознания и об­ щей "метафизики" к проблеме человека. Прежде чем поставить общие фундаментальные вопросы о предназначении человека, о его сущности, Кант обращается, казалось бы, к частным темам — к грезам духовидца Свёденборга, к миру человеческих чувств, к оценке национальных особенностей людей.

Эволюция раннего Канта протекала под влиянием Руссо. Книгам французского просветителя он был обязан освобождени­ ем от предрассудков кабинетного ученого. Его интересуют те­ перь многие вопросы собственно человеческого существования. Реальный мирской человек все больше завладевает его внимани­ ем. Кант обнаруживает, что это весьма интересный объект философской рефлексии. Поворот к антропологическим сюже­ там он рассматривает как своего рода революцию в мышлении.

Наиболее характерная работа для этого периода "Наблюде­ ния над чувством прекрасного и возвышенного" (1764). Этот трактат, выдержавший восемь прижизненных изданий, принес Канту славу модного писателя. Философ выступает в необыч­ ном для него жанре — как эссеист. Его слог приобрел изящест­ во и афористичность, автор охотно прибегает к иронии. Вы­ бор такого литературного письма не случаен. Кант обращается к миру человеческих чувств. Выразить жизнь эмоций гораздо труднее, чем воспроизвести движение мысли. Вот почему в трак­ тате много образов, а строгие дефиниции отсутствуют.

371

Человеческие чувства в работе рассматриваются через при­ зму двух категорий — Прекрасного и Возвышенного. Трактат по эстетике? Ничего подобного. Это скорее антропологическая зарисовка, дающая возможность приблизиться к более строгим размышлениям о человеческой природе.

Кант высказывает некоторые соображения о различии людей по темпераментам, отнюдь не стремясь исчерпать тему. Пре­ красное и Возвышенное служит для него стержнем, на который он нанизывает свои весьма занимательные наблюдения о чело­ веческом в человеке. В сфере Возвышенного пребывает, соглас­ но Канту, темперамент меланхолический, которому немецкий просветитель отдает явное предпочтение, хотя видит и некото­ рые слабые его стороны. Человек как живое существо обладает четко фиксированной природой. Но вместе с тем какое разно­ образие характеров, темпераментов! В "Наблюдениях над чув­ ством прекрасного и возвышенного" Кант рассуждает об осо­ бенностях национального характера. Это один из первых шагов социальной психологии — науки, которая в наши дни обрела более строгую эмпирическую базу. Разумеется, у немецкого просветителя нет еще широкого социологического подхода. Он довольствуется в основном собственными наблюдениями над национальными особенностями поведения. Впоследствии Кант неоднократно возвращался к этим наблюдениям, каждый раз когда читал курс антропологии. Выводы его не всегда точны, порой спорны, большей частью оригинальны. За яркими, хотя и произвольными, пассажами скрывается глубокий смысл: они предвосхищают перемену в духовной атмосфере страны, гряду­ щий поворот от рассудка к чувствам, появление интереса к ин­ дивидуальным переживаниям личности.

Современник раннего Канта — Готхольд Эфраим Лессинг (1729—1781) — поэт, драматург, литературный критик, фило­ соф. Тезисы "Воспитание человеческого рода" (1730) носят про­ граммный характер прежде всего для самого мыслителя. Оце­ ним по достоинству ряд его идей, которые являются, на наш взгляд, своеобразным провозвестием. Прежде всего, это мысль о единстве человеческого рода, о его всеохватной целостности. Разумеется, Лессинг основывается преимущественно на евро­ пейской истории. Он рассуждает в духе европейского человече­ ства. Тем не менее мыслитель исходит из идеи всеобщей судьбы людей.

Еще одна плодотворная идея Лессинга: человечество возника­ ет, когда эта общность осознается. Без напряженного самосоз­ нания никакое единство не возникает. Только постепенное ощу­ щение одинаковости способствует рождению такого универ­ сального образования, как человечество. И само собой понятно, что здесь не обойтись без определенных стадий, конкретных этапов, через которые эта идентичность осмысливается.

С этой точки зрения не выглядит архаичным воззрение Лес­ синга, согласно которому человеческий разум рассматривается

372

как державная сила истории. Мы привыкли соотносить рожде­ ние общемировой цивилизации с развертыванием производи­ тельных сил, хозяйственных связей, средств коммуникации. Человеческому роду надлежит еще осознать свою общность: к этой мысли мы только сейчас привыкаем.

Лессинг высоко оценивал роль христианства в человеческой истории, возвеличивая в нем моральную сторону. Учение о все­ общей любви, требование добродетельных поступков, по мне­ нию философа, обеспечивало христианству победу над другими религиями. Он подчеркивал, что для того, чтобы рассудок человека достиг полной ясности и создал ту чистоту сердца, которая вселяет в нас способность любить, прежде всего лю­ бить добродетель ради ее самой, рассудок должен упражняться в постижении духовных предметов. Но означает ли высокая оценка христианской святости, что духовная эволюция челове­ ческого рода завершается именно этой религией? По мнению Лессинга, человечество не остановится на данной стадии. При­ дет новая ступень зрелости — "эпоха нового, вечного Еван­ гелия". Именно в эту пору нравственность окажется универ­ сальным, безусловным принципом поведения. Новый Завет устареет в той же мере, что и Ветхий Завет. Третье мировое состояние грядет не сразу. Оно непременно требует предвари­ тельных ступеней.

Эта мысль Лессинга о постепенном взращивании морали,

о терпеливом продвижении к высшим ступеням духа в наши дни

вочередной раз раскрывает свой глубочайший смысл. Ради­ кальные и скороспелые программы переделки мира, оторван­ ные от духовных традиций, принесли человечеству немалый ущерб. На этом фоне впечатляющим и одухотворенным кажет­ ся суждение великого немецкого мыслителя: "Шествуй же своим неприметным шагом, вечное провидение!"

Творчество ученика раннего Канта и Лессинга Иоганна Готф­ рида Гердера (1744—1803) пронизано глубокими гуманисти­ ческими раздумьями. Еще будучи студентом он пришел к мыс­ ли о том, что в философии проблема человека должна стать центральной. "Какие плодотворные возможности, — восклицал он, — откроются, когда вся философия станет антропологией!"

Философской основой гуманизма Гердера было учение о раз­ витии, о прогрессе человечества. Первой попыткой изложить это учение явилась работа "Еще одна философия истории для воспитания человечества" (1774). В этой работе, находясь в пределах теологических воззрений на происхождение людс­ кого рода и на движущие силы истории, Гердер высказывает глубокие мысли о закономерном поступательном характере изменений, происходящих в обществе.

Гуманность, по Гердеру, соответствующая природе человека,

— это такое состояние общества, когда каждый, не опасаясь другого, может свободно развивать свои способности. Если люди не достигли такого состояния, то они должны винить

373

К а н т 1

Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного

О различных объектах чувства возвышенного и прекрасного

Различные ощущения приятного или неприятного основыва­ ются не столько на свойстве внешних вещей, возбуждающих эти ощущения, сколько на присущем каждому человеку чувстве удовольствия или неудовольствия от этого возбуждения. Этим объясняется, что одни люди испытывают радость по поводу того, что у других вызывает отвращение; этим же объясняется, что любовная страсть часто остается загадкой для всех окружа­ ющих или что один ненавидит то, к чему другой совершенно равнодушен. Сфера наблюдений этих особенностей человечес­ кой природы простирается очень далеко и таит в себе еще множество открытий, столь же привлекательных, сколь и поучи­ тельных. Здесь я обращу внимание лишь на некоторые пункты, особенно, как нам кажется, выделяющиеся в данной области, и взгляну на них больше глазами наблюдателя, чем философа.

Так как человек чувствует себя счастливым, лишь поскольку он удовлетворяет какую-нибудь склонность, то чувство, делающее его способным испытывать большое удовольствие, не нуждаясь для этого в исключительных талантах, имеет, конечно, немаловажное значение. Тучные люди, для которых самый остроумный автор

—это их повар, чьи изысканные произведения хранятся в их погребе, будут по поводу пошлой непристойности и плоской шутки испытывать такую же пылкую радость, как и та, которой гордятся люди более благородных чувств. Ленивый человек, любящий слушать чтение книги потому, что при этом можно прекрасно заснуть; купец, которому все удовольствия кажутся глупыми, за исключением того, которое умный человек испытывает, когда он составляет смету своей торговой прибыли; тот, кто любит другой пол лишь в той мере, в какой он причисляет его к предметам, годным для употребления; любитель охоты, охотится ли он за мухами, как Домициан 2, или за дикими животными, как А...

—у всех этих людей есть чувство, делающее их способными наслаждаться каждого на свой лад; им незачем для этого завидо­ вать другим, и они могут при этом не составлять о других определенного представления; однако в данное время мое внима­ ние обращено не на чувство таких людей. Существует еще одно чувство, более тонкое; оно называется так или потому, что его

можно испытывать более длительное время без пресыщения и истощения; или потому, что оно предполагает, так сказать, некоторую возбудимость души, делающую ее способной к добро­ детельным порывам; или же потому, что оно свидетельствует

375

о талантах и превосходстве духа, тогда как названные выше чувства бывают и при полном отсутствии мыслей. Одну сторону именно этого чувства я и хочу рассмотреть. Но я исключаю отсюда ту склонность, которая обращена на глубокое проникновение ума, а также то возбуждение, к которому был способен такой человек как Кеплер 3, когда он, как сообщает Бейль 4, заявил, что одного своего открытия он не отдал бы за целое княжество. Подобного рода чувство слишком тонко, чтобы оно могло быть темой настоящего очерка, касающегося лишь того чувства, к которому способны и более обыкновенные люди.

Имеется преимущественно два вида более тонкого чувства, которое мы хотим здесь рассмотреть: чувство возвышенного в чувство прекрасного 5. Оба чувства возбуждают приятное, но весьма различным образом. Вид гор, снежные вершины кото­ рых поднимаются над облаками, изображение неистовой бури или описание ада у Мильтона 6 вызывают удовольствие, связан­ ное, однако, с некоторым страхом. Вид покрытых цветами лугов и долин с бегущими по ним ручьями и пасущимися на них стадами, описание рая или гомеровское изображение женских прелестей также вызывает приятное чувство, но радостное и ве­ селое. Чтобы первое из упомянутых здесь впечатлений имело надлежащую силу, мы должны обладать чувством возвышен­ ного; для того же, чтобы как следует насладиться вторым, необходимо иметь чувство прекрасного. Высокие дубы и уеди­ ненные тени священной рощи возвышенны, цветочные клумбы, низкая изгородь и затейливо подстриженные деревья прекрасны. Ночь возвышенна, день прекрасен. Спокойная тишина летнего вечера, когда мерцающий свет звезд пробивается сквозь ночные тени и светит одинокая луна, постепенно вызывает у натур, обладающих чувством возвышенного, глубокое чувство прияз­ ни, презрения к земному, ощущение вечности. Сияющий день внушает деловое рвение и чувство веселья. Возвышенное волну­ ет, прекрасное привлекает. Выражение лица человека, охвачен­ ного чувством возвышенного, серьезного, иногда неподвижно и полно удивления. Сильное ощущение прекрасного, напротив, возвещает о себе блеском веселья в глазах, улыбкой и порой шумной радостью. Возвышенное в свою очередь бывает раз­ личного рода. Иногда этому чувству сопутствует некоторый страх или даже грусть, в иных случаях — лишь спокойное изумление, еще в других — сознание возвышенной красоты. Первое я хотел бы назвать устрашающе-возвышенным, второе

— благородным, третье — великолепным. Глубокое одиночество возвышенно, но оно чем-то устрашает 1*. Поэтому огромные,

1* Я приведу только один пример того благородного ужаса, который способно внушить нам описание полнейшего одиночества, и с этой целью привожу несколько выдержек из рассказа о сновидении Каразана в "Brem. magazin", т. IV, с. 539. Этот скупой богач по мере роста своих богатств все больше делал для себя недоступным чувство сострадания и любви к ближ-

376

обширные пустыни, как, например, необъятная пустыня Шамо в Центральной Азии, всегда давали повод к тому, чтобы насе­ лять их страшными тенями, домовыми и привидениями.

Возвышенное всегда должно быть значительным, прекрасное может быть и малым. Возвышенное должно быть простым, прекрасное может быть нарядным и изысканным. Большая высота вызывает чувство возвышенного, как и большая глу­ бина, однако чувство, вызываемое такой глубиной, сопро­ вождается ощущением ужаса; чувство же, вызываемое вы­ сотой, — изумлением; и именно поэтому первое ощущение может быть устрашающе-возвышенным, а второе — благо­ родным. Вид египетских пирамид, как рассказывает Хассельквист 7, производит на нас гораздо большее впечатление, чем все описания, однако устройство их просто и благородно. Церковь св. Петра в Риме великолепна. Так как на здании ее, величественном и простом, красота, например золото, мозаика и т. п., распределена так, что ощущение возвышен­ ного все же преобладает, то и самый предмет называется великолепным. Арсенал должен быть благороден и прост, замок правителя — великолепен, загородный дворец — красив и наряден.

Длительность возвышенна. Если она относится к прошедшим временам, она благородна. Если же предвидят ее в необоз­ римом будущем, она пугает. Постройки самой далекой древ­

нему. Между тем, чем больше охладевала в нем любовь к человеку, тем более усердно он молился и соблюдал обряды. И вот после этого призна­ ния он продолжает следующим образом: "Однажды вечером, когда я при свете лампы производил свои расчеты и составлял смету своих торговых прибылей, мной овладел сон. В этом состоянии увидел я спускающегося ко мне подобно вихрю ангела смерти; он начал меня бить, прежде чем я успел отвратить молитвами страшный удар. Я оцепенел, поняв, что моя судьба решена на вечные времена и что ко всему доброму, что я совершил, ничего уже не могло быть прибавлено, а от содеянного мной зла ничего уже не могло быть отнято. Я был подведен к престолу того, кто обитает на третьем небе. Из сияния, пылавшего предо мной, ко мне были обращены слова: "Каразан, твое служение богу отвергнуто. Для тебя стала недоступ­ на любовь к человеку, ты железной рукой держал свои сокровища. Ты жил только для себя, а потому и в будущем ты вечно должен жить в одиночест­ ве, без всякого общения со всем сотворенным". В это мгновение я какой-то невидимой силой был сорван с места и унесен дальше через величественное мироздание. Бесчисленные миры скоро остались позади меня. Когда я приблизился к самому краю мира, я заметил, что тени безграничной пустоты спускались предо мной в необъятную глубину. Страшное царство вечной тишины, одиночества и мрака! Невыразимый ужас объял меня при виде этого. Мало-помалу я потерял из виду последние звезды, и наконец в совершенной темноте потухло и последнее мерцающее сияние света. Смертельный ужас отчаяния усиливался с каждым мгновением, и в такой же мере я с каждым мигом удалялся от обитаемого мира. С нестерпимой тоской я думал о том, что, если бы даже в течение десятков миллионов лет эта сила несла меня все дальше за пределы всего сотворенного, я и тогда

377

ности вызывают благоговение. Описание Галлером 8 вечности будущего вызывает легкий трепет, а его описание вечности прошедшего — немое изумление.

Кант И. Соч. В 6 т. М., 1964. Т. 2. С. 127—131

Л е с с и н г 9

Воспитание человеческого рода

...Я имею в виду следующее. — Почему бы нам не видеть во всех позитивных религиях не что иное, как путь, которым повсеместно может — и должен впредь — следовать рассудок человека в своем поступательном движении, вместо того, чтобы усмехаться или раздражаться по поводу какой-либо из них? Ведь подобной насмешки, подобного негодования не заслужило ничто в этом лучшем из миров; так неужели же их заслуживают лишь религии? Или мы видим перст божий во всем, только не в наших заблуждениях?

§ 1

То, что для отдельного человека есть воспитание, для всего человеческого рода есть откровение.

§ 2

Воспитание — это откровение, которое дается отдельному человеку; откровение — это воспитание, которое было дано и еще теперь дается человеческому роду...

§ 4

Воспитание не дает человеку ничего сверх того, что он мог бы постигнуть и своими силами; но дает ему то, что он мог бы постигнуть и своими силами, быстрее и с большей легкостью. Следовательно, и откровение не дает человеческому роду ниче­ го сверх того, к чему человеческий разум, предоставленный самому себе, не пришел бы и сам, но оно дало и дает ему эти важнейшие постижения ранее.

§ 5

Иподобно тому как в процессе воспитания не безразлично,

вкакой последовательности развивать силы человека, подобно

все равно продолжал бы смотреть в бездонную пропасть тьмы без всякой помощи или надежды когда-либо вернуться назад. В этом состоянии оцепенения я с такой силой простер свои руки к предметам действитель­ ности, что в этот момент проснулся. И вот с тех пор я понял, что должно глубоко уважать людей; ведь даже самого ничтожного из тех, кого я, упоенный своим счастьем, гнал от дверей своего дома, я в той страшной пустоте, несомненно, предпочел бы всем сокровищам Голконда".

378

тому как нельзя сразу научить человека всему, и Бог в своем откровении должен сохранять известную последовательность, известную меру.

§ 6

Если даже первый человек и был наделен исконным понятием Единого Бога 10, то это сообщенное (а не обретенное) понятие не могло долго сохранять свою чистоту. Как только предоставлен­ ный самому себе человеческий разум приступил к его разработ­ ке, он разложил единое неизмеримое на ряд измеримых частей, каждой из которых он придал какое-либо отличительное свой­ ство.

§ 7

Так естественным образом возникло многобожие и идолопок­ лонство. И кто знает, сколько миллионов лет человеческий разум блуждал бы еще по этим ложным путям (хотя отдельные люди повсюду и во все времена понимали, что это ложные пути), если бы Богу не было угодно опять придать ему толчком верное направление.

§ 8

Но так как он уже не мог, да и не хотел, открываться каждому отдельному человеку, он избрал отдельный народ, чтобы особым образом воспитать его; и народ самый неотесанный, самый дикий, воспитание которого можно было начать с самого начала...

§ 18

Но к чему — спросите вы — воспитывать столь грубый народ, народ, с которым Богу пришлось начинать с самого начала? Я отвечу: для того чтобы впоследствии с уверенностью использовать отдельных его представителей для воспитания всех остальных народов. Бог воспитывал в нем будущих вос­ питателей человеческого рода. Ими стали евреи, могли стать только евреи, только мужи воспитанного таким образом наро­ да...

§ 20

Пока Бог проводил свой избранный народ по всем ступеням детского воспитания, другие народы земного шара продолжали идти своим путем, озаряемым светом разума. Большинство из них сильно отстало от избранного народа, лишь немногие опередили его. Это случается с детьми, предоставленными са­ мим себе: многие вырастают совершенно неотесанными, неко­ торые поразительным образом сами воспитывают себя.

§ 21

Однако подобно тому как эти счастливые исключения ни в коей мере не опровергают пользу и необходимость воспита-

379