Псалом 12: Жалобная песнь одного человека.

Плач начинается рядом обвинительных вопросов, в которых молящийся обращается против Бога, против JHWH, Которым он чувствует себя покинутым. Зная, что все происходящее в конце концов восходит к Нему, ощущая, что чувство покинутости происходит от того, что JHWH скрывает Свое лицо, псалмопевец настоятельно вопрошает Самого Бога:

“Доколе, Господи, забудеши мя до конца?” (12, 2).

В этой жалобе-обвинении звучит, как и в других псалмах, жалоба на то, что JHWH так далеко, что молящийся больше не может видеть Его милостивого лица, сиявшего некогда над его жизнью.

“Боже мой, Боже мой, зачем оставил меня?

Я кричу, но далеко спасение мое” (21, 2).

“Как жаждет лань свежей воды,

так взывает душа моя, Боже, к Тебе...

Когда приду я туда,

где увижу лицо Божие?” (41, 2. 3б)

“Боже, Боже мой, Тебя ищу я,

Тебя жаждет душа моя,

Вся плоть моя томится по Тебе

В земле пустой, иссохшей и безводной” (62, 20).

И все же псалмопевец знает, что это состояние не может длиться долго, что Бог скрывает Свое лицо не вечно.

“Господи, как долго будешь Ты меня совсем забывать?” (12, 2)

“Как желаю я видеть силу Твою и славу Твою” (62, 30.

Но вначале ничто не дает ощущать силу и помощь Божию, поэтому взгляд молитвенника обращается дальше и направляется на собственную жизнь.

“Как долго заботиться мне в душе моей

и всякий день бояться мне в сердце моем?” (12, 3)

За жалобой на Бога вторым шагом ­следует жалоба о себе, в которой молитвенник высказывает себя самого, свой страх и свою скорбь. Именно в этой жалобе о себе в псалмах находятся многие впечатляющие образы, которые и сегодня нас непосредственно затрагивают.

“Я погряз в глубоком болоте

и не на чем стать... “ (68, 3).

“... все воды Твои и волны Твои прошли надо мною” (41, 8).

“Я пролилися как вода...,

сердце мое, как воск растаяло в теле моем” (21, 15).

“Я забыт в сердцах их, как мертвый;

я стал, как сосуд разбитый” (30, 13).

“... исчезли, как дым, дни мои...

сердце мое поражено, и иссохло, как трава” (101, 4 f).

Но причина, по которой молящийся чувствует свою покинутость, почему его душа исходит в страхе и тоске, в том, что вместо Бога его жизнью хотят завладеть другие, люди, которые его притесняют, которые не вопрошают о Боге и Его заповедях, — то есть враги. Так в третьем разделе следует жалоба против врагов, которые перекрывают молящемуся дыхание, которые заслоняют ему взгляд на JHWH, его Бога.

“Как долго будет враг мой возноситься надо мною?” (12, 3б).

То, что сказано в этом кратком предложении, в других псалмах описывается в обстоятельных образах.

“Множество тельцов обступили меня,

тучные быки окружили меня.

Отверзли на меня пасти свои,

как лев, рыкающий на добычу...

Могу сосчитать все кости мои;

они же смотрят и глядят на меня сверху вниз”

(21, 13 f. 18).

“Я лежу среди львов;

пламя пожирающее те человеки,

их зубы — копье и стрелы

и языки их — острый меч” (56, 5).

Прежде чем произносить над такими жалобами суд с позиций высокой христианской этики, следует видеть, сколько в них выражено жизненной честности. Для молящегося, простирающего в последнем отчаянии свою жизнь перед Богом, нет табу. Он смеет высказывать то, что чувствует. И разве эти чувства не овладевают теми, кто осуждает такие слова? Разве может в своем страхе говорить иначе тот, кому угрожает опасность быть уничтоженным ненавидящими его людьми и силами?

“Здесь еще не подавлены элементарные страхи, они высказываются. Ибо что иное эта речь о врагах, как не речь о собственных страхах?.. Когда у меня страх, я вижу себя окруженным врагами, человеческими или сверхчеловеческими; я даже могу сам создавать себе врагов как проекции своих страхов... Кто не понимает этого языка псалмов, должен спросить себя, не лежит ли причина этого в его неспособности к страданию и со-страданию. Если мы теряем этот язык, наши страхи, которые у нас всегда есть, будут тем более и уже совсем неконтролируемо распространяться и действовать”⁸.

Речь идет о том, как человек справляется со своими страхами. Если им не давать действовать разрушительно и не превращать их в желание (или план) мести и уничтожения врагов, то должна быть другая возможность их одоления. Но она может появиться только там, где страхи теряют свою власть, где от страха молящегося освобождает JHWH.

И поэтому теперь следует примыкающая к жалобе просьба, которая своими тремя частями соответствует трехчленной жалобе:

“Призри и услыши меня, Господи, Боже мой!” (12, 4)

Поскольку в конце концов вся скорбь происходит от того, что Бог отвратил лице Свое, молящийся сначала просит о Его милостивом взгляде и внимании. Только после этого следуют просьбы о Божественном вмешательстве, просьбы, в которых речь идет не об отдельных делах помощи, но вообще о полном спасении от угрожающей смерти, от мрака и глубины.

“Просвети очи мои, да не усну я в смерть” (12, 4).

“Жизнь” и “видеть свет” для ветхозаветного человека соотносятся друг с другом. Где светит лицо Божие, там жизнь: тогда люди могут “светиться от радости” (33, 6).

“Ибо у Тебя источник жизни и во свете Твоем узрим свет” (35, 10).

И напротив, где этот “источник жизни” отсутствует, где люди страдают от отдаленности Бога, там их жизнь близка к смерти (87, 4). Там они чувствуют себя “в рове преисподнем, во мраке и бездне” (87, 7). Просьба: “Просвети очи мои” означает: Дай мне снова увидеть Твой свет! Дай мне испытать жизнь под Твоим светящимся Ликом, “да не усну в смерть”. Но и враги еще раз возникают в просьбе. Глядя на них, молящийся просит:

“Да не похвалится враг мой, что он одолел меня. Да не возрадуются противники мои, что я колеблюсь” (12, 5).

Здесь молятся не об уничтожении (как иногда в других псалмах). Но враги не должны более закрывать псалмопевцу взгляд на Бога, они не должны праздновать триумф над Ним. Ибо враги, те, кто, очевидно, похитили власть, угнетают нищих и при этом говорят в своем сердце: “Несть Бог!” (13, 1). Они ниспровергают праведника. Их жизнь кажется доказательством того, что в небе нет Бога, Который слышит вопли убогих, что власть сильных одерживает победу, что всем завладевает безбожник. Посему просьба столь настоятельна:

“Да не скажет враг мой: “Я одолел его!” Да не возрадуются противники мои, что я колеблюсь” (12, 5).

Если до этого места псалмопевец высказывал все, что тяготит его душу, то теперь следует необычный поворот. После слов глубокой оставленности, страха и отчаяния вдруг следуют слова доверия и упования, в которых молящийся выражает убеждение в том, что он познает Божию милость и помощь. Это убеждение под конец даже позволяет ему обрести слова радости и хвалы Богу.

Я же уповаю на милость Твою (букв.: Я же, — на доброту Твою уповаю я); сердце мое возрадуется о спасении Твоем; воспою Господу, облагодетельствовавшему меня” (12, 6).

Этот поворот поражает. Ветхозаветная наука пыталась объяснить этот своеобразный поворот в жалобных песнях утешительным словом священника, которое произносилось для молящегося в собрании в этом месте. Но если это было возможно для того времени, когда псалмы формировались в культе, то ясно, почему и в позднейшие времена, когда жалобные псалмы ушли из культа в личную молитвенную жизнь, так сохранилась эта форма.

Здесь — более, чем культовый фон, более, чем поворот в настроении. Жалующийся делает шаг из своей жалобы, в исповедании доверия он становится на ту почву, на которой жалоба может стихнуть. Есть не только угрожающие его жизни силы, есть еще одна сила, которой он доверяет себя. Эта другая сила, в которой молящийся чувствует себя в безопасности, есть сила Имени Божия! Псалмопевец говорит не в темное, пустое пространство, но в своей жалобе и просьбе он призывает имя, которое вверено Израилю перед всеми народами, имя JHWH: “Я буду присутствовать для вас”. В этом имени заключены все обетования, в нем к молящемуся приходит живое слово Божие. Поэтому не требуется никакого культового оракула, чтобы убедить жалующегося в близости его Бога. Имя Божие и есть та почва, на которой стихает жалоба, оно — та сила, которая противостоит угрожающим жизни разрушительным силам.

“Имя Господа — крепкая башня; в нее убегает праведник и безопасен” (Притч. 18, 10).

В исповедании доверия имя Божия появляется во многих образах. Эти образы контрастно соответствуют образам жалобы. На месте образов страха, против них, теперь выступают более сильные образы доверия:

“Ибо Ты скала моя и крепость моя,

и ради имени Твоего

води меня и управляй мною” (30, 4; 70, 3)

“Помилуй меня, Боже, помилуй меня!

Ибо на Тебя уповает душа моя,

и в тени крыл Твоих я укроюсь,

доколе не пройдут беды” (56, 2).

“Ибо Он укрывает меня в скинии Своей в день бедствия,

скрывает меня в защите шатра Своего,

и возносит меня на скалу.

И тогда возносится голова моя

над врагами моими, окружающими меня” (26, 5 f).

Эти образы противостоят видениям страха утонуть в безднах (68, 2 f) или быть окруженным страшными дикими зверями (21, 13 f. 17-19). Они отнимают силу у этих видений.

Но также и другие образы иссушения (21, 16; 101, 5), земли сухой, непроходной и безводной (62, 2), а также угрозы обессиливания и жизни в могиле среди мертвых (87, 5-7) — они тоже находят соответствие в исповеданиях доверия (правда, в других псалмах).

“Господь — пастырь мой,

ни в чем не буду нуждаться.

Он пасет меня на зеленом лугу

и водит меня к свежим водам.

Он укрепляет душу мою...” (22, 1-3)

“Господь — свет мой и спасение мое:

кого мне бояться?

Господь — сила жизни моей:

кого мне страшиться?” (26, 1)

Изображение страха всегда ведет к словам доверия, в которых страх упраздняется, хотя ситуация, очевидно, к этому еще совсем не располагает. В словах доверия Бог получает много имен: Ты свет мой, спасение мое, крепость моя, защита моя, скала моя, пастырь мой, песнь моя, помощь моя, прибежище мое — еврейский язык здесь еще много богаче в выразительных средствах, чем перевод. Это все, однако, конкретизации одного, все формы помощи объемлющего имени JHWH, имени доверия, в котором и упраздняются слова страха.

Так и поэтому в конце жалобного псалма может звучать новая песнь, которая подходила бы к настроению в час спасения. Хотя внешне еще ничего не изменилось, хотя судьба псалмопевца еще совсем неопределенна, как и прежде, он уже прозревает час спасения и воспевает новую песнь в ситуации жалобы:

“Возрадуется сердце мое о спасении Твоем!

Воспою Господеви, благодеявшему мне!” (12, 6 f)

Внешне ничего не изменилось, но для самого молящегося все стало другим. Имя Божие, которое он призвал, вторглось в его жизнь силой обетования, отворило темницу его страха и “поставило ноги его на просторном месте” (30, 9). Поэтому теперь псалмопевец может начать благодарственную песнь.

[Предложение, которое заканчивает жалобную песнь, часто открывает благодарственную песнь (ср. Пс. 9, 2 f ; 29, 2; 137, 1). Некоторые благодарственные песни присоединяются к псалмам вместо краткой хвалы: Пс. 21, 23 ff; 30, 20 ff]