Великое нарушение (Быт. 2, 4б — 3, 24).

Этот рассказ живее и красочнее сообщения священнического писания, но внешне и более наивный. Очевидно, автор представляет себе все намного более по-детски. И тем не менее за его ребяческим образом изображения скрывается глубоко принципиальное раздумье о загадке человеческого бытия и жизни на земле.

Чтобы понять этот рассказ, прежде всего надо обратить внимание на его форму. Ибо он облечен в такую языковую форму, которая требует от читателя особого вопрошания, форму “этиологии” или “почему-истории” (истории обоснования). Почему нечто так, как оно есть? Какова причина, ai)ti/a, того или иного обстоятельства, наблюдаемого нами в современном мире? Это вопросы, которые ставятся в этиологии и отвечаются в ней. При этом речь идет не просто об исторической причинности. Этиология идет до самых основ вещей и спрашивает об их сокровенном смысле. Почему оставляет человек отца и мать и прилепляется к своей жене? Почему женщина должна рожать в муках, а мужчина возделывать свое поле в поте лица своего? Почему в конце жизни человек снова возвращается в прах, так что от него остается в конце концов горсть земли? Ответ на эти и другие вопросы в этиологии дается не в каком-либо учительном положении или в теоретическом рассуждении. Он дается в форме истории. Такая история обычно начинается состоянием, которое господствовало прежде того, как все стало таким, каким оно является сейчас. Далее она рассказывает, что/ произошло, что это состояние изменилось. Наконец, она сообщает, как стало все таким, каким оно предстоит перед глазами рассказчика и его слушателей. Итак, этиология пытается понять современный мир. Она не удовлетворяется данными обстоятельствами жизни, но вопрошает и обосновывает, почему все так есть, как оно есть.

Вот и яхвистские истории творения и грехопадения желают назвать такие обоснования. В них даны смысловые ответы на вопросы, которые тревожат слушателей и читателей: что есть человек и что есть его жизнь? Почему человек смертен? Почему есть мужчина и женщина? Чем человек отличается от животных? И затем вопрос всех вопросов, который встает перед каждым читателем в конце священнической истории творения: почему мир более не хорош, хотя из рук Божиих он вышел хорошим весьма?

В Быт. 2 и 3 даются две этиологические истории, искусно сплетенные друг с другом, но которые мы ради лучшего обзора снова разделим и каждую рассмотрим в себе.

В 2, 4б-8 (-15) и 18-24 речь идет о сотворении человека [Быт. 2, 10-14 — вставка, описывающая сад Эден как то место, из райской реки которого получают начало все воды земли. В ст. 14 названы Тигр и Евфрат. Остается неясным, какие реки имеются в виду под названиями Фисон и Гихон] и об отношениях, в какие он был поставлен с самого начала. Как и другие рассказы о творении, эта история начинается с отрицательного перечисления того, чего не было (а не было ничего), прежде чем Бог заселил землю [ср., например, начало вавилонского эпоса о творении: “Когда вверху еще не было названо небо, внизу суша еще не носила имени...”]. Не было кустарника, травы, не было дождя, не было человека, обрабатывающего землю. Пустынною была земля, такой пустынною, какою ее видел кочевник в своих странствиях по степям и засушливым местам. В то время как священнический кодекс представляет прасостояние мира как мрачный водный хаос, в котором Бог творит жизненное пространство, оттесняя первичный поток воды, яхвистский рассказчик описывает это прасостояние как пустыню. Творение Божие начинается тогда, когда JHWH посылает на землю дождь, так чтобы водный источник оросил землю и зазеленела пустыня. Однако прежде чем это происходит, прежде возникновения плодоносного сада в яхвистском рассказе первым создается человек. Длинный период, начинающийся в ст. 5, приводит в ст. 7 к этому первому высказыванию:

“И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его [в нос ему] дыхание жизни, и стал человек душею живою”.

Это предложение согласно Герхарду фон Раду содержит “locus classicus” ветхозаветной антропологии. В нем сущность человека описывается в двойном высказывании:

1. Человек — прах как “Адам”, взятый от “Адама”, “пахотной земли”, и снова вернется в пахотную землю (ср. ст. 19). Здесь внимание обращается на тварность человека, все его привязанное к земле существо, на его бренность и слабость.

2. И все-таки этот комок земли становится живым человеком! Господь Бог вдыхает ему в нос дыхание жизни и делает его “живым существом”. На этом месте текста речь идет не о бессмертной душе, не о вдунутой божественной искре. Речь идет о дыхании, о силе жизни, дающей человеку жить и двигаться, пока Бог удерживает за ним этот дар. Ибо это дыхание идет от Бога и целиком остается во власти Бога.

“... отымеши дух (дыхание) их, и исчезнут, и в персть свою обратятся. Послеши духа (дыхание) Твоего, и созиждутся, и обновиши лице земли” (Пс. 103, 29 f; ср. Иов. 34, 14 f).

Жизнь человека — жизнь взаймы. Бог в Своем распоряжении держит дыхание жизни. Итак человек одновременно совершенно земной, взят от земли. И в своей жизненности он полностью привязан к Богу, в каждый момент и в каждом вздохе зависим от Него и Его дара.

Только после того, как создан человек, Бог творит вокруг него жизненное пространство. JHWH сажает цветущий сад и помещает в него человека, чтобы он его возделывал и сохранял. Человек поселен не в потусторонний рай и не в сказочную страну. Он должен делать свою работу как крестьянин (землепащец) и как садовник. Но эта работа будет осмысленная и плодотворная.

“Не хорошо быть человеку одному...”

Начиная с 2, 18 ff человек рассматривается в его социальных отношениях. JHWH желает сотворить ему партнера, ему подходящего, с которым он находит общий язык, который может быть ему в помощь. Может быть, это звери? Бог начинает экспериментировать. Так Он, как и человека, создает из земли всех зверей полевых и всех птиц небесных и приводит их к человеку. И человек дает зверям имена. Он делает то, что в священническом сообщении о творении сохранено в отношении всех творений только за Богом. Так он проявляет по отношению к ним свое право высшего (в библейском смысле дарование имени — акт господства). Однако помощи, подходящей ему, соответствующего ему существа в животных человек не находит. Тогда Бог предпринимает другую попытку и из ребра человека образует женщину, которую человек приветствует песней радости (ст. 23), ибо она, наконец, кость от кости его и плоть от плоти его, ибо в ней он действительно признает соответствующее ему существо. Этот текст, который так часто понимается как дискриминирующий женщину, выражал как раз противоположное тому, что мы из него вычитываем сегодня. В образе, лучше которого не придумаешь, здесь высказаны однородность и уникальная общность мужчины и женщины. Женщина образована не из чуждого вещества, она происходит не как звери из какого-то неопределенного ряда и не из земли. Но она возникает из той же сущности, что и человек, и состоит из той же “плоти” и ”костей”, как он. Пока человек отсутствует, погруженный в глубокий сон, — то есть акт творения остается божественной тайной, — YHWH образует из той же кости, из которой сделан человек, женщину и подводит ее к мужчине как его партнершу. И теперь происходит радостное узнавание. В ритмически оформленном возгласе радости мужчина, ликуя, восклицает:

“Эта, наконец,

кость от моих костей

и плоть от моей плоти;

Эта — она должна называться иша (“человека”, “мужа”),

ибо взята она от человека (мужа, иш)!”

Это полный цельности и порядка мир жизни, в который поселяет JHWH эту первую пару людей. Но в этот мир теперь входит некое нарушение, которое путает все взаимоотношения. Об этом говорится в истории об ошибке человека, рассказанной в Быт. 3 и имеющей начало уже в Быт. 2, 9. 16 f. 25.

Посреди сада, в котором поселен Богом человек, растут два дерева: дерево жизни и дерево познания добра и зла. От всех деревьев сада человек смеет есть. Бог дает ему в дар все плоды сада, т. е. Бог начинает с великой благодати, в которой проявляется Его отеческая забота. Только плоды дерева познания добра и зла противопоказаны человеку, потому что — так толкует ст. 17б — они ему принесут смерть.

Для нас составляет трудность понять смысл Быт. 2, 17, потому что для нас познание добра и зла не предосудительно, но напротив, в высшей степени необходимо. Разве человек не должен знать, что добро и зло? Разве не начинается все нравственное поведение с различения добра и зла? Но именно это и не содержится в смысле нашего текста! “Добро и зло” — формальный оборот для более общего, что человеку полезно и вредно, что ему выгодно и ущербно. И это познание не исчерпывается теоретическим знанием. Еврейское понятие познания включает в себя близость с познаваемым, сознательное общение, понимание и действие. Итак, согласно этому, желание познать добро и зло нацелено на овладение всеми вещами, на божественное всевластие, всемогущество. Поэтому змей не лжет, когда в Быт. 3, 4 f он говорит женщине, что после вкушения плода люди не умрут, что напротив, у них откроются глаза и они станут как Бог. Но змей представляет человеку эту возможность как привлекательную, от которой их Бог удерживает. Бог же, напротив, знает, что человека, как только он отведает плод, подстерегает смерть. Человека больше не оставит в покое стремление быть еще более знающим и могучим. Он возжелает превысить свое бытие за все тварные границы и в конце концов разрушит самого себя. От этого и должен предостеречь спасительный запрет Божий.

Но человек отведал от этого запретного плода и таким образом ступил на путь, от которого его желал уберечь Бог. Как это произошло, описывается в 3, 1 ff в сцене, являющей собою мастерство ветхозаветного искусства рассказа.

“Змей был хитрее всех зверей полевых” (3,1).

Ничем не побуждаемый извне вдруг человеческого уха достигает искушающий голос. Он исходит от змея, того зверя, который в религиозных представлениях народов, окружающих Израиль, был символом тайного знания божественных вещей. Но в этой библейской истории змей тоже тварь Божия, только хитрее всех других зверей. И так он начинает рафинированный диалог с “мужей”.

“Подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в саду?” (3, 1б)

Уже это предложение искажает слова Бога и придает им совсем иной акцент. Ибо этого-то Бог и не сказал. Его слова к Адаму начинались с великого разрешения:

“От всякого дерева в саду ты можешь есть, только...”

Поэтому женщина справедливо поправляет:

“Плоды с деревьев сада мы можем есть, только...”

Женщина исправляет речь змея, и все же уже взошло семя, посеянное змеем. В ее сердце пробудилось недоверие¹⁰, вызванное вопросом об этом необычном дереве, о котором женщина тоже теперь утверждает, что они не смеют его касаться. Может быть, Бог завистлив? Может быть, Он Своей заповедью что-то припрятал от людей? Внезапно женщина смотрит на запретное дерево вожделеющими глазами. В этот момент змей напирает. Он извращает смысл заповеди, представляя ее как запрет завистливого, озабоченного Своим собственным превосходством Бога:

“Нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как Бог, и будете знать добро и зло” (Быт. 3, 4-5).

Змей этими словами пробуждает в женщине желание, которое определит путь человека через всю его историю. Он совращает ее к деянию, смертельные следствия которого осознаются нами только теперь. Герхард фон Рад формулирует:

“Что означает нашептывание змея, означает возможность расширения человеческого существа за пределы поставленных ему Богом в творении границ (“определенности”), означает усиление жизни не только в смысле чисто познавательного обогащения, но и знакомства и владения тайнами, лежащими по ту сторону человеческого. То, что этот видит совершённым и снова и снова совершаемым падение человека, его отпадение от Бога именно в такой сфере (а не в низвержении в моральное зло, в недочеловеческое!), то есть в том, что мы называем титанизмом, гибрис человека — это одно из его (рассказа) самых значительных свидетельств”.

История не дает сведений о происхождении зла. Это голос извне, проникающий в человеческое сердце, этот голос вызывает в человеке похоть “быть как Бог”, всезнающим и всемогущим, как Он. И человек идет в погибель, в повреждение и умаление жизни, которое отныне будет сопровождать человека и омрачит всю его земную жизнь. Об этом речь в продолжении рассказа.

После того, как женщина и мужчина поели от плода запретного дерева, у них открываются глаза. Но познание, которое к ним приходит, не делает их великими. Оно дает им не вожделенное усиление всех жизненных возможностей. Мужчина и его женщина познают себя в наготе и стыдятся этого. Непосредственное отношение друг ко другу повреждено. Они делают себе юбочки из фиговых листьев, чтобы скрыть свою наготу — от кого? От себя? Но еще радикальнее внезапный страх перед Богом. Адам и его жена больше не осмеливаются в своей наготе показываться перед Богом. Но Бог извлекает их из их сокрытости. Он привлекает человека к ответу: “Где ты?” и вызывает в суд человека, жену и змея. На допросе один сваливает вину на другого. Но каждый из них должен понести наказание. Каждый получает некое умаление жизни, которое отныне будет характеризовать их бытие. Змей должен ползать на брюхе, пожирать прах и существовать в постоянной вражде к человеку. Женщина — только теперь — будет, как следствие своего преступления, подчиняться мужу; она будет страдать от болей и мук ношения и рождения своих детей. Мужчина, наконец, будет добывать себе жизнь в труде, усилии и недостатке. Ради, из-за человека проклинается земля! Из-за него некогда цветущий сад превращается в пустыню, в которой растут тернии и волчцы. Человек должен отныне в поте лица своего есть хлеб свой, пока он не вернется в землю, от которой он взят. Так трудна и тщетна должна быть его жизнь, над которой тенью будет простираться смерть.

В этих приговорах описывается действительность отделенных от Бога людей. Что описывают образно стт. 3, 23-24, по сути предусмотрено в приговорах. Бог высылает человека из сада Эден. К состоянию, в котором человек мог жить до преступления заповеди, возврата, кажется, больше нет. А дерево жизни, о котором речь шла в начале истории в 2, 9? Рассказчик теперь объясняет: в саду Эден стояло и дерево жизни, и от плодов его человеку не было запрещено есть. Но теперь, когда человек перешел свои границы, ему отказано и в этом дереве. Вынесла бы земля, если бы вечно жили Адольф Гитлер, Иосиф Сталин, Иди Амин и все другие кровожадные убийцы и преступники? Падшему в грех человеку закрыт доступ к дереву жизни херувимами, охраняющими сад Эден. Путь к нему может открыться сможет открыться вновь, когда человечество будет искуплено из его греха (ср. Откр. 2, 7; 22, 2. 14).

История о преступлении человека, начинающаяся в Быт. 2, 9. 15-17 и продолжающаяся в гл. 3, рассказывает, как человек стал непослушен Богу и как от этого последовало нарушение его отношений с Богом, другими людьми и с землею, которая из-за него несет на себе проклятие (ср. 3, 17). Эта история продолжается. Как раз следующий рассказ в общей связи с праисторией сообщает о первом братоубийстве. Каин убивает своего брата Авеля, ибо он был пренебрежен [отодвинут] Богом. Он видит себя не благословенным Богом, не признанным и мстит своему брату Авелю, потому что он не может поразить своим гневом Бога. Авель — первый козел отпущения мировой истории! В потомстве Каина кровавая история предка находит себе продолжение. Ламех, потомок Каина, устанавливает кровную месть и клянется отомстить своим врагам семьдесят раз всемеро (Быт. 4, 23 f). Наконец, люди начинают даже преступать свои тварные свойства (6, 1‑4). Выносимо ли еще для Бога человечество, так далеко от Него ушедшее? Или, быть может, Он раскается окончательно в сотворении мира, людей и всякой жизни? На этот вопрос отвечает следующий большой комплекс предания в праистории, рассказ о всемирном потопе.