7 Вы меня понимаете (франц. Vous me comprenez).

Ч у ж а я р е ч ь

326

типе в качестве средства адаптации устной речи: ее особого вос-

приятия слушателем, способного воспринимать слово по отдель-

ным слогам). Это последнее свойство чужой речи хорошо отра-

жено в воспоминаниях В. А. Каверина «Освещенные окна»:

Фельдфебель командовал хрипло, самозабвенно, колонна шла,

отбивая шаг, и когда раздавалось протяжное «Кру-у...» — все еще

шла, хотя вот-вот должна была с размаху врезаться в решетку...

«Гом!» — радостно кричал фельдфебель, и, строго держа равнение,

колонна делала полный поворот.

Конструкции с чужой речью многообразны: основными, как

было сказано, являются КПР (конструкция текстообразователь-

ного типа) и ККР (конструкция синтаксического типа). Послед-

няя, кстати, может быть представлена не только изъяснительным

сложноподчиненным предложением, но и его бессоюзным анало-

гом, ср.:

Все говорят: нет правды на земле (А. С. Пушкин);

Мой друг Сельвинский говорит,

Что ямб изжил себя (В. М. Инбер).

Кроме этих основных конструкций, многие исследователи

выделяют еще 1) категорию несобственно-прямой речи, а также

2) Так называемую «тематическую речь».

Несобственно-прямая речь (НПР) — категория стилистики8.

Она характеризуется включением в авторскую речь элементов

речи персонажей в том или ином объеме, начиная от отдельного

слова и словосочетания до предложения или даже ССЦ (с вкрап-

лениями «персонажных» слов). Вот одно из определений сути

этого явления: «Несобственно-прямая речь — одна из тайн писа-

тельского мастерства: она позволяет проводить тенденцию автора

скрыто, часто незаметно для читателя, воплощая ее в образы, тем

самым способствуя реализации требований, которые предъяв-

ляются к любому произведению искусства: тенденция должна

8 Так квалифицирует эту категорию л. А. Соколова, называя ее не несобст-

венно-прямой, а несобственно-авторской речью.

Ч у ж а я р е ч ь

327

вытекать из образов. Прием несобственно-прямой речи позволяет

освещать одно и то же явление одновременно с разных точек

зрения (с точки зрения субъективной и объективной), благодаря

чему оно приобретает большую глубину» (И. И. Ковтунова).

Как любая стилистическая категория, несобственно-прямая

речь имеет свою историю; существовала она отнюдь не всегда.

Первые провозвестники НПР находим уже у Пушкина.

Вспомним хотя бы сцену дуэли, где в прямой речи Евгения Оне-

гина появляется характеристика Гильо «малый честный», которая

затем с минимальным изменением (порядок слов) вводится в

текст авторского повествования, выделяясь при этом курсивом:

«Хоть человек он неизвестный,

Но уж, конечно, малый честный».

Зарецкий губу закусил.

Онегин Ленского спросил:

«Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», —

Сказал Владимир. И пошли

За мельницу. Пока вдали

Зарецкий наш и честный малый

Вступили в важный договор,

Враги стоят, потупя взор.

Однако это еще не НПР в собственном смысле — это лишь

цитирование автором слов персонажа, причем с явной иронией,

которая и подчеркивается курсивным выделением. Ирония и

шрифтовое выделение подчеркивают дистанцию между речью

автора и речью персонажа; между тем сущность явления НПР за-

ключается в уничтожении этой дистанции.

Значительно ближе к НПР другой фрагмент той же главы

пушкинского романа — строфы X и XI:

И поделом: в разборе строгом,

На тайный суд себя призвав,

Он обвинял себя во многом:

Во-первых, он уж был неправ,

Что над любовью робкой, нежной

Так подшутил вечор небрежно.

А во-вторых: пускай поэт

Ч у ж а я р е ч ь

328

Дурачится: в осьмнадцать лет

Оно простительно. <…>

Он мог бы чувства обнаружить,

А не щетиниться, как зверь;

Он должен был обезоружить

Младое сердце. «Но теперь

Уж поздно; время улетело…

К тому ж — он мыслит — в это дело

Вмешался старый дуэлист;

Он зол, он сплетник, он речист…

Конечно, быть должно презренье

Ценой его забавных слов,

Но шепот, хохотня глупцов…»

Хотя Пушкин прибегает к выделению прямой речи при по-

мощи кавычек, выделенные (нами. — Авт.) полужирным шриф-

том фрагменты, не включенные автором в прямую речь персона-

жа, вполне могут восприниматься именно как дословная — или

почти дословная, с сохранением прежде всего лексических осо-

бенностей — передача размышлений Онегина: небрежно подшу-

тил, поэт дурачится и т. д. — это оценки, скорее, Онегина, а не

Автора. Здесь Пушкин вплотную приближается к созданию

приема НПР, хотя строгая граница между речью автора и речью

персонажа в его романе — хотя бы формально — сохраняется.

В конце XIX в. прием НПР был широко разработан — преж-

де всего в прозе А. П. Чехова (хрестоматийный пример — рассказ

«Ионыч», см. в особенности его первую часть). Постепенно НПР

входит в арсенал стилистических и текстообразующих средств,

которыми широко пользуются писатели разных художественных

направлений:

Ивану Ильичу нужно было явиться в штаб армии, рапортовать о

прибытии парохода с огнеприпасами и передать накладную. Но черт

его знает, где искать этот штаб! (А. Н. Толстой. Хождение по мукам)

Дистанция между авторской и персонажной речью не унич-

тожается полностью, но и никак не подчеркивается (ср. пушкин-

ский курсив!). Различие между ними ощущается только потому,

что в тексте сохраняется собственно авторская речь — норматив-

Ч ___________у ж а я р е ч ь

329

ная, лишенная разговорных, просторечных и др. особенностей

речи персонажа (ср. соотношение первого и второго предложе-

ний в приведенном примере из А. Н. Толстого)9.

Если в конце XIX — начале XX вв. НПР функционировала

как прием, используемый писателями не на всем протяжении

текста, а время от времени, то в прозе конца XX — начала XXI в.

прием НПР перерастает в своеобразную стилизацию повествова-

ния, целиком написанного так, словно оно принадлежит изобра-

жаемому персонажу, хотя читатель ощущает, что на самом деле

это не так: прием несобственно-прямой речи как бы балансирует

на грани перерастания в сказ — но удерживается (ср. в следую-

щем примере выделенные приметы авторской речи — выраже-

ния, появление которых в речи персонажей, мальчишек-сирот,

«детдомовской шантрапы», невероятно):

Да и что за странная фантазия в грязненьком Подмосковье

говорить о каком-то Кавказе, о котором лишь по школьным чтениям

вслух (учебников-то не было!) известно детдомовской шантрапе,

что он существует, верней, существовал в какие-то отдаленные непо-

нятные времена, когда палил во врагов чернобородый, взбалмош-

ный горец Хаджи Мурат, когда предводитель мюридов имам Шамиль

оборонялся в осажденной крепости, а русские солдаты Жилин и Кос-

тылин томились в глубокой яме (А. И. Приставкин. Ночевала тучка зо-

лотая).

Хотя дистанция между речью автора и речью персонажей

здесь не подчеркивается, она, тем не менее, очень хорошо ощу-

щается: достаточно обратить внимание не только на выделенные

выражения, но и на использованные здесь синтаксические конст-

рукции. Ясно, что конструкции странная фантазия говорить о

Кавказе, школьные чтения вслух, о котором известно детдомов-

ской шантрапе и др. принадлежат книжно-письменному типу ре-

чи — прежде всего по своей сложности, по широте использова-

ния способов распространения стержневого слова. Наконец,

книжно-письменному типу речи принадлежит и приведенная

конструкция в целом: известно, что для разговорной речи (кото-