18. Политическая философия постмодернизма: м. Фуко, ж. Бодрийяр.

М. Фуко (1926-1984) – французский философ и историк культуры.

Фуко подвергал сомнению классические теории власти, понимающие ее как принуждение, атрибут государственных институтов, и стремился понять скрытые механизмы власти.

Научный анализ власти является тоталитарным и навязывает когнитивную матрицу анализа власти;

По Фуко, власть эпохи модерна принимает форму «дисциплинарной» власти, тесно связанной со знанием, экспертизой и специализированными технологиями. Она навязывается человеку, заставляя его мыслить в определенных категориях (например, в форме идеологии), «исправляя» его отклонения от нормы в тюрьмах, психиатрических лечебницах, госпиталях. Таким образом, и наука, и государство играют, по сути, одну роль: «дисциплинировать» человека, определять ход его мышления, контролировать его поведение.

Модель дисциплинарного общества – паноптикум, в котором надзиратель не виден, но может постоянно наблюдать за заключенными/рабочими/больными.

Можно с уверенностью утверждать, что на сегодняшний день сформировался неклассический подход к проблеме властных отношений, намеченный работами Ф. Ницше и М. Фуко. В рамках этого подхода произошло осознание того принципиального момента, что власть не локализована только на государственном, политическом уровне общества, а обнаруживает себя во всем многообразии человеческих взаимоотношений: в семье, школе, в исправительных учреждениях, а также на предприятии, в больнице и т.д. В результате, под властью стали понимать то­тальное, бесструктурное, гетерогенное образование, которое окру­жает индивида со всех сторон, производит и воспроизводит его в процедурах схождения власти и знания. Это власть особого рода, определяемая в научной литературе понятием дисциплинарной власти.

Основной принцип дисциплинарной власти – это принцип “паноптизма” или “всеподнадзорности”. Он был выявлен Мишелем в работе «Надзирать и наказывать» (1975 год). Фуко ссылается на знаменитый проект тюрьмы Иеремии Бентама – паноптикон (pan opticon – “полный обзор”). Тюрьма Бентама представляла собой окружность с башней в центре. По окружности располагались камеры, в башне – тюремная охрана. Камеры полностью просматривались, так как имели два окна: одно внутрь, другое наружу окружности. Из-за особого расположения башни и камер заключенные не имели возможности видеть своих наблюдающих, камеры же самих заключенных, напротив, просматривались без труда. Конечная цель паноптикона заключалась в создании стабильного пространства сознаваемой видимости заключенного, которое бы обеспечивало “автоматическое функционирование власти”, обеспечивало ее “экономию” и “эффективность”.

Воздействие власти сводится здесь к анонимности ее взгляда. Заключенный же напротив осознает себя в поле тотальной видимости, всеподнадзорности. В результате он становится “началом собственного подчинения”. Власть “забирается” в самого человека и контролирует его изнутри, актуализируя разнообразные форм самоконтроля (следование нормам, соблюдение закона и др.).

Таким образом, власть утрачивает физическое измерение, воздействуя на тело индивида посредством невидимого “контроля над мыслями”, точнее “вышколенное тело порождает вышколенную душу” [5, 26; 1, 149]. Центральным здесь является понятие “души”, к дисциплинаризации которой и сводится принцип паноптизма. Душа у Фуко понимается не как у Платона (“тело – темница души”). Не является она и чем-то трансцендентным. Напротив, это нечто бесконечно обнаруживающее себя в дискурсах признания. Это инструмент пасторской власти, механизм подчинения индивида. “Душа, – говорит Фуко, – тюрьма тела” [5, 46].

Принцип паноптизма действует во всей Западной Европе и применительно к индивиду сводится к процедуре его объективации. Сначала власть наказывала тело. Наказывалось не просто природное тело, а тело социальное, способное посредством физического наказания ощутить власть монарха.

В дальнейшем, с появлением идеи гражданского общества, с “высвобождением публичной сферы” как условия деятельности “свободного субъекта”, власть утрачивает физическое измерение. Происходит отказ от телесных наказаний. Эти кратологические трансформации М. Ямпольский поясняет следующим образом: “Всякое телесное наказание, налагаемое суверенной волей государя, вступает в решительное противоречие с идеей свободного субъекта. Свобода субъекта может обеспечиваться только тогда, когда между ним и сувереном воспроизводятся отношения, существующие между человеком и Богом, то есть отношения, основанные на причастности высшему закону” [6, с.72]. В последующем “экономия власти” привела к тому, что наказанию стали подвергать не тело, а душу. Это и есть объективация: человек испытывает вину за что-то и испытывает потребность в признании (как самоопределении).

Итак, дисциплинарная власть проявляет себя в процессе объективации. Под объективацией мы понимаем процесс перевода субъективного бытия в объективный модус, процесс дискурсивного означения внутреннего мира субъекта посредством таких властных стратегий как “изоляция”, “исповедь-признание” и др. Некоторые признаки объективации в этом смысле совпадают с пониманием объективации Н. Бердяевым: поглощенность неповторимости, индивидуальности – общим, безличным, уравнительным [4] и расходятся с пониманием объективации “Я” как несомненной культурной ценности [2].

Дисциплинарная власть не просто объективирует, но создает условия объективации, задает контекст дисциплинаризации, в котором становится возможной проекция внутреннего мира индивида в пространство интерсубъективного опыта. В конечном счете, индивид самообъективируется: объективация как форма власти предполагает власть индивида над самим собой (самоконтроль). В этом, несомненно, выражается конструктивно-позитивная функция дисциплинарной власти.

Подобная экспликация скрытых сторон человеческой личности с их последующим означением, разумеется, таит в себе известную угрозу для приватности индивида и может выступать условием конфликта между личностью и обществом. На основе философского анализа повести Владимира Маканина “Стол, покрытый сукном и с графином посередине” попробуем создать мыслительную конструкцию, поясняющую суть проблемы. Смоделируем сам принцип действия дисциплинарной власти.

Сюжет повести прост и является лишь функцией по отношению к концептуальному плану произведения. Основная проблема, затрагиваемая в “Столе…” может быть сведена к проблеме взаимоотношения личности, индивидуальности и власти в ее дисциплинарном измерении. У Маканина с первых страниц присутствует некая метафизическая власть стола, довлеющая над личностью как частью общества. В этом аспекте произведение Маканина иногда сравнивают с “Процессом ” Ф. Кафки, а также с “Приглашением на казнь” В. Набокова. Маканин показывает своего героя в состоянии перманентной экзистенциальной тревоги. Его ночное беспокойство, хаотическое движение по схеме “комната-коридор-кухня”, заваривание чая из валерианового корня, – вызвано страхом перед ожидаемым “обсуждением-судилищем”, страхом перед завтрашним “столом”, сидящие за которым произведут “коллективный тотальный досмотр” души [3, 483]. Это паноптический страх. Страх своей видимости. Боязнь за собственное “Я”, которое, несомненно, есть постоянное искушение для безликого “Мы” (Е. Лямпорт). Сидящие за столом – это безликие части этого “Мы”, маски, функции дисциплинарного механизма власти: “Старик”, который желает истины, “Социально яростный”, “Секретарствующий”, “Женщина, что с обычной внешностью”, “Тот, кто с вопросами”, “Волк” и др. Все эти маски-функции принуждают находящегося пред ними к признанию, к рассказу о своей (героя) “полнокровной жизни”. Они продуцируют вину, когда человек “виноват не в смысле признания вины, а в смысле ее самоощущения” [3, 448].

“Стол связан с подвалом”: он является продолжением и “апофеозом подвала” [3, 457, 459]. Подвал связан с процедурой пытки, процедурой признания, “выколачивания” истины путем физического воздействия. Маканинский “стол” – это иной тип принуждения. “Стол” локализует индивида в пространстве таким образом, чтобы поражать “скорее душу, чем тело” (М.Фуко). Это метафора дисциплинарной власти, нормализующего дисциплинарного механизма: “Они и дальше будут копать канаву, рыть яму за ямой на месте каждой неровности твоей души, ямы и малые ямки, каверны, пещеры…” [3, 473]. Но, тем не менее, какая-то часть допрашиваемого, пытаемого остается в нем самом и для него самого: “Мы раскрываемся, мы искренни в своем раскрытии, но что-то, как правило, маленькое, укороченное… мы все же оставляем себе. Какие-то травинки уцелевают, в то время как выдираются с корнями дубы, заросли кустов и толщь травы. Какие-то две-три травинки… И в смуте души человек почему-то их утаивает” [3, 474].

Таким образом, эта мыслительная конструкция раскрывает перед нами паноптический принцип действия дисциплинарной власти. Философская интуиция В. Маканина позволяет обнаружить саму суть дисциплинарной “всеподнадзорности”, а также обозначить конфликт между неповторимостью человеческого бытия и объективирующей социальной санкцией. При прочтении повести в “ницшеанско-фукианском” контексте, становится очевидно, что в индивиде всегда остается нечто, неподдающееся объективации. Это то “нечто”, которое у А.Ф. Лосева называется абсолютной индивидуальностью (“самое само”), а у Ж.П. Сартра интерпретируется как “ничто”.

Ж. Бодрийяр (1929-2007) – французский философ-постмодернист.

С его точки зрения, современная культура – это культура знаков. Люди беспрерывно производят и потребляют знаки и символы: новости, одежду и автомобили (т.н. «статусное потребление»), достопримечательности (туристы приезжают, только чтобы сделать фотографии) и т.д. Знаков так много, что они больше не репрезентируют, а симулирую реальность (реклама «врет» о товарах, политики – о своих действиях). Такие знаки Бодрийяр называет «симулякрами».

Современная политика – спектакль, разыгрываемый и тиражируемый СМИ. Значимы не идеологии и не различение истинного и ложного, а сенсации. В ответ на тотальную манипуляцию массы «уходят в область частной жизни», в область потребления. Людей больше не интересуют возможности коллективного действия – только их собственная текущая жизнь.

Абсентеизм масс – угроза для властей. Раньше они думали, что чем пассивнее массы, тем проще ими управлять. Но оказалось, что пассивность масс подрывает легитимность политиков – и теперь они безуспешно пытаются подтолкнуть массы к участию в управлении.