Многослойный текст

Третья черта исторического текста: он развертывается на двух различных уровнях, которые тем не менее постоянно смешиваются.

Первый уровень — уровень дискурса историка: его интрига и его аргументация. Это непрерывный, сплошной текст, структурированный и управляемый. В нем говорится о ходе и значении истории, устанавливаются факты, обсуждаются возможные объяснения.

Тем не менее этот дискурс без конца прерывается на более или менее короткое время ссылками и цитатами. Таким образом, в историческом тексте эпизодически появляются фрагменты чужих текстов, иногда взятые из работ других историков, но чаще всего - из документов того времени, хроник и свидетельств. Текст историка включает в себя (comprend) в двояком смысле - материальном и интерпретационном — слова другого или даже нескольких других. Но эти слова вырезаются, расчленяются, разбираются и вновь собираются историком, находящим им новое применение в том месте, которое он сам для себя выбрал в соответствии с нуждами собственного дискурса. Он ничтоже сумняшеся присваивает себе дискурс очевидцев и персонажей своей интриги и использует его по своему усмотрению.

Мишель де Серто, за ходом рассуждения которого мы следим, показывает тот двойной эффект, который производит использование цитат. Прежде всего — эффект правды: цитаты служат удостоверению или подтверждению: то, что говорит историк, берется им не из собственного запаса знаний, это уже было сказано до него очевидцами событий. Цитаты служат ему щитом, защищающим от возможных опровержений. Кроме того, они выполняют представительскую функцию: вместе со словами другого в дискурс вводится реальность удаленного времени. Цитата, как говорит М. де Серто, производит эффект реального.

Выступая гарантией правдивости и реальности того, что говорит историк, цитата тем самым служит подтверждением его авторитета и его знания. Историк выбирает только те фрагменты, которые кажутся ему наиболее важными. Он знает больше самих очевидцев, насколько их рассказы соответствовали действительности; он знает лучше них самих, что из сказанного ими важно; причем его мнение не всегда совпадает с тем, что в этой связи думали или что имели в виду они сами. Историк напоминает расиновскую Агриппину: "И буду слышать я, для вас немые, взгляды..." Он расшифровывает подразумеваемое и невысказанное. Короче говоря, он ставит себя

281

12. История пишется

над ними, он их судит. Удостоверяемое цитатой чужое знание — это знание чужой "правды".

Мишель де Серто: История как чужое знание

Историографическим является дискурс, "включающий в себя" (comprend) другого — хронику, документальное свидетельство, экспрессию, т. е. такой дискурс, который образует многослойный текст, одна половина которого, непрерывная, опирается на другую, прерывистую, и таким образом присваивает себе полномочие сказать за другого, что тот имел в виду, сам того не подозревая. С помощью "цитат", примечаний, сносок и всего аппарата постоянных ссылок на первоначальный язык (который Мишле называл "хроникой") он делает себя чужим знанием, или знанием другого. Он строится по аналогии с судебным заседанием или вызовом в суд, способным "пригласить" референциальный язык, который выступает здесь как реальность, и в то же время судить его с позиций знания. Причем отбор фактов подчиняется ходу судебного разбирательства, которое в рамках историографической сценической постановки выносит о них свое суждение. Поэтому стратификация дискурса не имеет формы "диалога" или "коллажа". Она сочетает в себе единственное число цитирующего знания со множественным числом цитируемых документов. В этом взаимодействии демонтаж исходного материала (посредством анализа, или деления) всегда имеет условием своей возможности и своим пределом уникальность его последующего текстуального монтажа. Роль цитируемого языка, таким образом, состоит в подкреплении дискурса: являясь референциальным языком, он производит в последнем эффект реального, а своей распыленностью незаметно указывает на его авторитетность. Таким хитроумным способом раздвоенная структура дискурса функционирует как система механизмов, извлекающая из цитирования правдоподобие рассказа и легитимность знания. Она становится источником достоверности.

L'Ecriture de I'histoire, p. III.

Но, как замечает Ж. Рансьер¹, оба взаимопереплетающихся рассказа — рассказ историка и рассказ текстов, которые он цитирует, — указывают на то, что знание противостоит двойному незнанию: "Знание исследователя, открывшего шкаф, противостоит незнанию читателя или ученика; знание ученого, который расставил в шкафу документы, чтобы сказать, что в них выражалось языком их авторов, но без их ведома, противо-

' См.: Ranciere J. Les Mots de I'histoire. P. 108 sq.

282

Особенности исторического текста

стоит незнанию этих неосведомленных рассказчиков. Разрыв между знанием и этим двойным незнанием и есть то пространство, где происходит игра скрытого и видимого, посредством которой наука обнаруживает свою истинную сущность".

Уже простое употребление имен собственных свидетельствует о таком двойном знании историка: если роман должен постепенно наполнять содержанием имена персонажей, введенных в повествование в самом начале, то история получает свои персонажи уже готовыми, отягощенными всеми знаниями, которые накопила традиция и историография. Сказать: Филипп II, Робеспьер, Наполеон или, теперь уже, Мартэн Герр — значит отослать читателя к каталогу библиотеки. Но это значит также предложить синтетическое видение этих персонажей, в котором все их существование освещается по-новому, исходя из их исторической роли, и резюмируется по такой схеме, на которую сами они были бы абсолютно неспособны.

И все же цитата, разложенная на части и вновь собранная, остается чужими словами, словами другого. Такой автор, как М. де Серто, вдохновляемый критическим течением, связанным с именем Мишеля Фуко, видел в этом обстоятельстве серьезную угрозу. Дело в том, что эта чуждая, а иногда и странно звучащая речь, каковой является цитата, может вторгнуться в дискурс историка и начать звучать в нем громче или иначе, чем его собственная. Вероятно, это и есть та цена, которую приходится платить за эффект реальности и правдивости, ожидаемый историком от цитирования.

Это есть литературная техника судебного процесса, позволяющая дискурсу в качестве знания занять положение, из которого он может высказать другого. Однако вместе с цитированием другого в этом дискурсе появляется нечто чуждое. Цитата остается двойственной; она может вызвать ощущение странности, искажающей знание переводящее или комментирующее. Цитирование несет в себе угрозу недосказанности. Инаковость, которую себе подчиняет (которой владеет) дискурс, сохраняет в скрытом виде способность оказаться неким фантастическим привидением и даже выйти из повиновения¹.

Но точно так же в тексте другого можно видеть дружбу и соучастие. В той мере, в какой историк уважает свой предмет и не навязывает ему произвольной трактовки, что является вопросом метода, а также личного расположения, слова другого выступают уже не как угроза, но как богатство и правдоподо-

I Certeau M. de. L'Ecriturc dc I'liistoirc. P. 256.

12. История пишется

бие приводимого подтверждения¹. Но правда и то, что этот непрекращающийся контрапункт речи другого и речи историка является выражением, в том числе и письменным, той невозможной диалектики "я" и "другогр", которую пытается постичь история. Это хорошо видно, когда мы переходим с точки зрения читателя, имеющего перед собой законченный текст, на точку зрения автора, собирающегося этот текст писать.

Я неоднократно цитировал "моих" ветеранов. Мне кажется, что в некоторых отношениях (вот оно, самомнение историка!) я лучше них видел, что собой представлял их опыт. Но я видел это вместе с ними и благодаря им, после долгого знакомства с их разнообразными текстами. Поэтому, глядя на эти тексты, я не столько испытываю страх увидеть, как взорвется речь другого, которую я решил бы насильственно включить в какую-нибудь произвольную интерпретацию, сколько предвижу возможность подтверждения и обогащения своей собственной.

Проблемы историописания

Проблемы историописания