Понятия сплетают сеть

Поскольку понятия являются абстракциями и соотносятся с какой-то теорией, они сплетают сеть. Это уже показал пример предреволюционного кризиса. Вероятно, еще лучше это будет видно на примере фашизма, хотя он взят из совершенно другой области.

Вебер М. Избранные произведения: Пер. с нем. М: Прогресс, 1990.

Эмпирические понятия

То, что понятие фашизм, без сомнения, представляет собой идеальный тип, ясно следует из того, как оно употребляется историками¹. Они либо дают ему более точное определение и говорят о гитлеровском или итальянском фашизме, из чего вытекает, что просто фашизм как таковой нигде не существовал (иначе достаточно было бы сказать фашизм, чтобы стало понятно, о какой стране и какой эпохе идет речь), либо употребляют этот термин для того, чтобы поставить вопрос о том, был ли, например, фашистским режим Виши. В этом случае вопрос предполагает не ответ "да" или "нет", а, по выражению П. Вейна, опись различий или, точнее, ряд сравнений между идеальным типом фашизма и конкретно-исторической реальностью режима Виши.

При таком сопоставлении исторической реальности с идеальным типом историк неизбежно сталкивается с другими понятиями, которые могут быть как противоположными, так и близкими по смыслу. Фашизм прежде всего противостоит демократии, политическим свободам и правам человека и в этой своей противоположности приближается к диктатуре. Конкретно это подразумевает: полицейский произвол, отсутствие фундаментальных свобод — печати и собраний — и полное подчинение судебной власти исполнительной. Однако фашизм - это больше, чем диктатура; он, кроме того, характеризуется определенной формой коллективной мобилизации и лидерства и стремлением к тоталитарному контролю над обществом; он предполагает наличие харизматического лидера, верноподданнические проявления со стороны своих сторонников, а также институты полного подчинения гражданской жизни через корпоративные объединения, единую молодежную организацию, единый профсоюз и единую партию. Эти черты позволяют отличать режимы Гитлера и Муссолини от южноамериканских диктатур. Но не от советского режима: для проведения такого различия нужно было бы привлечь черты идеологического характера, противопоставить идеологию класса идеологии нации и обратиться к концепту тоталитаризма. Только подобное рассуждение позволило бы выявить те черты, которые сближают вишистский режим с фашизмом, и те, которые его от него отличают, и, кроме того, указать на разли-

Об этом см.: Nouvelle Histoire des idees politiques / Dirigee par P. Ory. Paris: Hachette, 1987. Разд. 4.2: Фашистское решение; в частности см. главу, написанную Филиппом Бюрреном, под названием "Власть" (Burrin Ph. Autorite. "• 410-415). См. также наряду с тысячей других названий статью: Рахгоп R. Les fascismes, essai d'histoire comparee // Vingtieme siecle, revue d'histoire. 1995. ^№ 45, janv.-mars. P. 3-13; Berstein 5., Milza P. [Preface| // Dictionnaire his-'orique des fascismes ct du nazismc. Bruxelles: Complcxc, 1992.

137

6. Понятия

чие между Виши 1940 г. и Виши 1944 г., боровшимся с Сопротивлением при помощи созданной им милиции.

Как видно из сказанного, понятие фашизм обретает смысл лишь в рамках концептуальной сети, включающей такие понятия, как демократия, гражданские свободы, права человека, тоталитаризм, диктатура, класс, нация, расизм и т. д. Это то, что лингвисты называют семантическим полем, т. е. совокупностью терминов, которые находятся друг с другом в устойчивых отношениях — либо противопоставления, либо связи, либо подчинения. Понятия, находящиеся в сущностной оппозиции друг к другу, представляют симметрично противоположные черты. Связанные друг с другом понятия обнаруживают тождественные черты, но не абсолютно все. Если бы два понятия характеризовались одними и теми же чертами, то они составили бы класс эквивалентов и были бы взаимозаменяемы во всех своих употреблениях.

Французские историки не всегда демонстрируют строгое употребление понятий, ибо их историографическая традиция не побуждает к этому. Более философичная германская традиция отличается в этом смысле, и нередко в Германии книга по истории начинается с главы, всецело посвященной обоснованию понятий, которые в дальнейшем будут использоваться автором¹. Стремясь избежать повторов и применения школярских правил изложения, французские историки иногда используют несколько слов для обозначения одной и той же реалии. Они запросто говорят государство и правительство, а иногда даже - власть, в то время как эти слова являются разными понятиями. То они говорят об общественном классе, то — об общественных группах, а то — о кругах. Такая легкость достойна сожаления, но она допускается очень часто и не влечет за собой негативных последствий до тех пор, пока не приводит к нарушению структуры и целостности концептуальной сети.

Частично смысл историческим понятиям сообщают те определения, которые они получают. Они редко употребляются в историческом дискурсе в своей абсолютной форме. Почти никогда не говорится - революция. Есть одна Революция (1а Revolution), т. е. Революция 1789-1793 гг. Все другие, чтобы быть понятыми, требуют прилагательных или дополнений, которые бы их квалифицировали. Ими могут быть даты (1830, 1848), эпитеты: промышленная революция, и даже первая и

' В качестве примера см. работу: Schottler P. Naissance des bourses du travail: Un appareil ideologique d'Etat a la fin du XIX^е siecle. Paris: PUF, 1985; и работу: Kocka J. Facing Total War: German Society, 1914-1918. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1984.

I ID

Эмпирические понятия

вторая промышленная революция, железнодорожная революция, технологическая революция, революция крестьянская, сельскохозяйственная, китайская, октябрьская, социально-политическая и т. д. Точный смысл понятия несет в себе то определение, которое оно получает, и очерченная выше сравнительная игра есть точно так же поиск подходящего определения.

Нельзя, следовательно, утверждать, что понятия предписывают истории строгий логический порядок. Правильнее было бы говорить не об уже сформировавшихся понятиях, а о концептуализации как операции и исследовании или о возведении лексических единиц в ранг понятия. Концептуализация упорядочивает историческую реальность, но это упорядочение — относительное и всегда лишь частичное, ибо реальное никогда не может быть сведено к рациональному; оно, реальное, всегда содержит элемент случайности, и конкретные особенности неизбежно нарушают красоту и порядок концептов. Исторические реалии никогда не соответствуют полностью понятиям, с помощью которых мы их мыслим; жизнь без конца выходит за рамки логики, и в списке рационально выстроенных существенных черт, составляющих понятие, всегда имеются такие, которые обманывают наши ожидания либо имеют какую-нибудь непредвиденную конфигурацию. Все это ведет к весьма серьезным последствиям: концептуализация вносит в реальное некоторый порядок, но это несовершенный, неполный и неравномерный порядок.

На данном этапе становится понятно, что за историей признается определенная специфика в обращении с понятиями, в их употреблении. Но надо ли это понимать так, что понятия, которые она использует особым образом, имеют свойственную данной дисциплине природу? Или же имеются в виду понятия как такие исторические факты, которые не существуют?