4. Гуманизированная природа

"Лишь деятельный досуг во всех сферах приближает раскрывшуюся, отображаемую более не с производственной точки зрения природу; человеческая свобода и природа как ее конкретное окружение (родина) взаимно обусловливают друг друга" (P. H. 1080).

Это есть изначально марксистский тезис, сформулированный самим Марксом: своим трудом человек "гуманизирует" природу, что должно было означать прежнюю целесообразную работу человечества над природой, как органической, так и неорганической, но в первую очередь, разумеется, агрикультуру. В таком случае достигаемая лишь осуществившимся марксизмом окончательная "гуманизация" в конечном итоге освобождает человека от того самого труда, который, собственно, и довел природу до такого состояния, т. е. впервые всецело гуманизирует также и самого человека. Очевидно, "гуманизация" означает для каждого из этих своих объектов нечто противоположное: для человека – что он более не подчиняется природе, так что впервые может быть всецело собой; для природы – что она полностью подчинилась человеку, а значит, более собой не является. Такая "гуманизация" природы – примерно то же самое, что "облагораживание" принадлежащих феодалу крепостных или "аризация" подчиненных расе господ низших рас. В таком грубом целеположении "гуманизация природы" является поэтому фарисейским отбеливанием ее тотального порабощения человеку с целью тотальной эксплуатации для удовлетворения его потребностей. А поскольку для этого она должна быть радикальным образом преобразована, гуманизированная природа – это отчужденная от себя природа. Под понятием "гуманизации" здесь фигурирует именно коренное преобразование. Полагаю, Маркс был в достаточной степени несентиментален, чтобы рассматривать дело именно таким образом. Во всяком случае, радикальный антропоцентризм марксистского мышления (в соединении с естественнонаучным материализмом XIX в.) всецело к этому располагает и оставляет мало место романтическому поклонению природе.

Однако у Блоха, при том, что он не менее антропоцентричен и не менее прагматичен, сформировалось все же более чуткое представление об anthropos142*, вокруг которого все и вращается, а именно то, что для счастья ему необходимо также и подходящее окружение, даже бóльшая близость (в сравнении, например, с тем, что характерно для жителей мегаполисов) к воспринимаемой уже не в "производственном" ключе природе. Так что у него гуманизированная природа должна означать не только порабощенную человеку, но и ему подобающую, адекватную родину для его свободы и ее досуга. И вообще, если мы правильно понимаем слова Блоха, находящаяся во взаимообусловленном (!) отношении со свободой человека природа является более истинной, чем та, с которой он столкнулся в начале своего пути. И та, и другая были одновременно и взаимно освобождены человеком от отчуждения друг другу. Гуманизируя себя, человек "натурализует" природу! Кому не вспомнится здесь Адам, садовник божественного творения в изначальном саду? Однако, сопровождая мыслью Блоха, мы оказываемся вовсе не в начале, а как раз наоборот, в конце, и именно в конце "не знающего себе равных по высокомерию антидеметрианского движения", "нового сверхприрождения данной нам природы". Так это, значит, "переродившаяся природа" будет обеспечивать утопическому человеку связь с родиной? Уж во всяком случае – "перестроенная". Программа перестройки природы, которую мы обсуждали до сих пор лишь как материальное условие утопии, помещается здесь непосредственно в само содержание идеала.

Однако эта перестройка, пусть даже прежде она велась не под руководством наконец-то "обмирщенной, всецело ставшей на ноги" философии (P. H. 1615), идет уже несколько тысячелетий, и мы кое-что знаем про то, как выглядит "гуманизированная природа", насколько проигрывает она именно в качестве природы. Мы говорим даже не о неизменно отрицательных последствиях недальновидной хищнической эксплуатации (закарстовывание целых горных хребтов вследствие обезлесения и излишне интенсивной пастьбы, выдувание гумусового слоя распаханных травянистых степей и т. д.). Достаточно приглядеться к картине успешно развивающегося на протяжении долгого времени процесса культивации, который, разумеется, должен продолжаться и в утопическом будущем, где неизбежно будет лишь еще ускоряться. Конечно, волнуемое ветром хлебное поле являет глазу зрелище поотраднее асфальта, однако в роли "природы" оно представляет собой значительное обеднение, а как "пейзаж" (при возделывании больших площадей) – крайнее однообразие. Дело не только в том, что монокультура урезает разнообразное экологическое сообщество с его динамичным, заряженным интенсивными обменными процессами равновесием видов до искусственного вездесущия одного-единственного вида: сам этот вид является искусственно гомогенизированным продуктом выведения из диких линий, который может выживать лишь в условиях искусственного выращивания. Между тем в смешанном хозяйстве некрупного крестьянского двора, где с прочими возделанными полями все еще соседствуют картофельные ряды, овощные грядки, выгон для скота, фруктовый сад, рощица, пруд и птичий двор возле дома, все это вместе взятое соединяется в уютный пейзаж, для которого характерна значительная естественность при всей искусственности самих разводимых видов. В то же время через монотонность прорезываемого одинокими комбайнами, опыляемого от вредителей с самолетов пшеничного океана, к примеру, на американском Среднем Западе, мы столь же мало способны обрести родину в "природе" (а возможностей для общения – куда меньше), как найти родину в "культуре" большого завода. "Сверхприрождение" идет здесь полным ходом, проявляясь как вырождение. "Гуманизация" природы? Напротив, отчуждение ее не только от себя самой, но и от человека. А насколько это справедливо, если перейти от примера из растительного мира к животному, применительно к покрывающим ныне потребности больших рынков птицефабрикам, рядом с которыми крестьянский птичий двор с его кочетами отдает едва ли не птицеохранным заказником! Всеконечная приниженность одаренных ощущениями и способностью к движению, чувствующих и рвущихся жить организмов до состояния яйцекладущих и мясодающих машин – лишенных окружающего мира, запертых на протяжении всей жизни, искусственно освещаемых, вскармливаемых автоматом, имеет уже мало общего с природой, и о "раскрытости", о "близости" к человеку здесь не может быть и речи. Что-то близкое к этому – откормочные тюрьмы по производству говядины и т. д. Даже случку заменяет искусственное осеменение. Так-то конкретно и на практике выглядит "антидеметрианское движение" и "перестройка природы"! Отсюда нечего почерпнуть в смысле любви человека к природе, здесь не научиться богатству и утонченности жизни. Хиреют, без употребления, изумление, благоговение и любопытство.

Неувиденный Блохом парадокс заключается в том, что как раз не измененная человеком и им не использованная "дикая" природа и является "гуманной", т. е. обращающейся к человеку, та же, что полностью поставлена ему на службу – совершенно "негуманна". Лишь пощаженная жизнь способна к раскрытию. Таким образом, интересы гуманизма, присягу на верность которым приносят утописты, обретает свое убежище именно там, где утопическая "перестройка планеты Земля" прекращается: и здесь достойный для подражания пример всевозможным марксистским последователям подают грандиознейшие природоохранные парки и резерваты дикой природы на Земле, а именно в Соединенных Штатах. Однако от мест, где живут люди, туда неблизкий путь. Если среди различий, которые исчезнут в утопии, называется и различие "между городом и деревней" (P. H. 1080), можно было бы, возможно, думать о поселениях с зелеными поясами, парками и садами вокруг домов, поселениях, в равной степени не омрачаемых как большими заводами, так и промышленным сельским хозяйством настоящей "деревни", где за идиллическими кулисами происходит еще более безобразное овладение необходимостью в интересах потребителей досуга. Однако словами насчет "раскрывшейся природы" подобный кусок декорации подразумеваться не мог.

Таким образом, на примере "природы" мы обнаруживаем то же самое, с чем уже сталкивались в других случаях: что внутренняя желательность утопии, если оценивать ее по качеству жизни, оказывается уничтоженной полным осуществлением ее предпосылок (здесь – радикальной перестройки природы), и что сохранение шансов утопии на счастье зависят от степени неполноты, с которой будет выполнена ее программа. На этом внутреннем противоречии терпит крушение ее концепция, даже если бы можно было обеспечить реальные для нее предпосылки.