2. "Хобби как профессия" в критическом освещении

а) Утрата самопроизвольности

Самопроизвольность является одной из самых привлекательных черт подлинного "конька", и она тесно связана с тем, что садишься на него "наряду и помимо" чего-то еще: по желанию и из прихоти, когда от этого испытываешь удовольствие и по мере того, что его испытываешь, а также в качестве смены основного занятия, часто даже в качестве выравнивающего, так сказать, "диететического" ему противовеса. Относится сюда также и то, что в хобби все не вполне всерьез, ничто от него не зависит, никому ты им не обязан. Чтобы обнаружилось его игровое начало, ему должна противостоять полная серьезность в чем-то другом. Избрание чего-то в качестве хобби никоим образом не означает, что ты предпочитаешь его основному занятию, всецело бы на него переключился, если бы только мог; избрание хобби нисколько не означает и того, что избравший его "недоволен" тем, что у него имеется (= не удовлетворен им как основной своей деятельностью), но лишь то, что человек этот не совсем односторонен и радость от предметов окружающего мира и от упражнения способностей простирается дальше, чем всякая отдельно взятая профессиональная область с ее специализированными навыками (skill). К ссылке Блоха на распространение хобби в Америке я могу прибавить еще то, что репрезентативный справочник WHO'S WHO всех видных деятелей по всем областям всегда включает рубрику "хобби" (если анкетируемый его указывает), и никому не приходит в голову сделать на основании такого указания вывод, что "любимое занятие" дороже данному человеку, чем его профессия или вообще может рассматриваться на ее месте. В столь же малой степени возможно делать заключения на основании не очень большой серьезности или рвения в области профессиональных интересов. Новичка может здесь ожидать немалый конфуз. Так, я вспоминаю некоего химика, с которым мне неоднократно приходилось встречаться в обществе; его одержимость разговорами про разведение роз (иной раз прочие присутствовавшие их поддерживали, а иногда лишь одобрительно им внимали) побудила меня заметить моей жене, что, должно быть, в его лице химия сделала не очень ценное приобретение, поскольку его преданность науке могла бы быть и побольше. Несколькими годами позже он получил Нобелевскую премию – понятно, не за успехи в разведении роз. Между тем я познакомился с многими учеными, которые занимались своими хобби, и даже с рвением, однако ни на мгновение не согласились бы обменять на него свою профессию. Да, мог бы сказать Блох, значит, в этом случае данные личности уже приобрели свое пристрастие в качестве профессии, я же говорил не о таких привилегированных лицах, но о тех многочисленных людях, у которых это не так, о захваченных в беличье колесо работы, дающей им средства к существованию, которую они на деле себе не выбирали, а скорее были к ней приговорены экономическим принуждением. Однако он не замечает, что всякое "вместо этого" в большей или меньшей степени превращается в диктат и беличье колесо, когда становится постоянной и единственной обязанностью. За исключением действительно привилегированного (вышеприведенного) случая творческого труда, где он и на самом деле возможен только самопроизвольно или никак (но и там существуют обширные участки изматывающей черновой работы, которую совершенно невозможно было бы любить ради нее самой), во всяком, поначалу даже спонтанно избранном занятии, в случае его превращения в постоянное, пропадает самопроизвольность ему предавания, что как раз и поддерживало окказиональность хобби, радость от "иного", от его "бесполезной" дополнительности, от его чудачества и приватности. Тот, кому будет что-либо таким образом предписано, начнет оглядываться по сторонам в поисках хобби, что совершенно никак не связано ни с любовью, ни с ненавистью к профессии, ни даже со скукой или безразличием. Также и различие между желанной и "случайной" профессией не играет здесь более никакой роли, и лишь в редких случаях, пожалуй, – стремление к какой-либо иной разновидности труда (неосуществленность которого лучше всего обеспечивает надежность его волшебного очарования). Я сомневаюсь, чтобы машинист пожелал постоянно собирать бабочек даже в том случае, если профессия машиниста досталась ему в большей степени из-за внешних обстоятельств (например, ввиду возможности получить работу), чем была избрана по склонности. Бьюсь об заклад, что от нее, при всей ее хлопотливости, он получает больше удовлетворения и самоуважения, чем от любимого занятия своего досуга, которое в качестве основного занятия, быть может, потеряло бы всю свою привлекательность.

Однако случается, разумеется, и такое, что человек "промахивается" в профессии или полагает, что промахнулся и проживает жизнь с ощущением, что по своим способностям он мог бы определиться к чему-то лучшему, более ему подходящему, если бы только это позволили обстоятельства. Здесь я могу (раз уже начал извлекать на свет личные воспоминания) вспомнить своего отца, которому, как старшему из девяти братьев и сестер, пришлось уйти из гимназии еще до экзаменов на аттестат зрелости, хотя он великолепно там успевал. В еврейских семьях той эпохи это подразумевалось само собой: сестрам надо было готовить приданое, младшим братьям – обеспечить возможность учиться в университете, что было его собственной мечтой. Печаль по поводу этой обетной жертвы сопровождала его на протяжении всей его прилежной и успешной жизни фабриканта (в данном случае, кроме того, еще и без укрытия в убежище внепрофессиональных увлечений – кроме одного, самого великого: увидеть мечту воплотившейся в своем сыне). Я не знаю, была ли полнее жизнь "ученых" братьев; в том, что она не была значительней нравственно, я уверен. Чтобы избежать такой фрустрации талантов и склонностей, что касается в первую очередь, разумеется, беднейших слоев, нет нужды ни в какой утопии досуга, а требуется лишь разумный и дотируемый из общественных источников отбор дарований, наилучшие предпосылки для чего, быть может, предлагает социалистическое общество (если только налог, который оно заставляет платить в виде прямолинейности мировоззрения, их, в свою очередь, не обезображивает). Во всяком случае, с "заполненным досугом", с "трудом, который выглядит досугом", с "хобби" это не имеет ничего общего.

Однако утрата самопроизвольности, с которой прекращается и хобби, когда делается профессией – это еще пустяки. Куда более значительные сомнения вызывает потеря хобби его приватности, а с ней – и основного условия свободы.

б) Утрата свободы

Вернемся еще раз к недавнему замечанию о "свободных от результата" хобби (как парусный спорт), которым нисколько не может повредить ощущение их избыточности. Однако один результат – общ для них для всех: дыра в бюджете, а бюджет этот неизбежно общественный, поскольку частного больше нет. Отсюда следует, что государство должно финансировать всеобщие увлечения как особую статью, а это сразу же дает ему право на quid pro quo137*. И первое "quid" состоит в том, чтобы у каждого было хобби и он практиковал его в качестве профессии. Интерес государства на этот счет – в полном смысле жизненный, причем не на предмет какой-либо отдачи от деятельности в виде тех или иных благ, и в меньшей степени ради душевного здоровья деятелей, чем из-за общего порядка. Ибо пустота безработицы, в данном случае, таким образом, обеспеченной праздности, может быть "заполнена" и иным образом, причем теми же средствами, к которым принуждают лишения безработную бедность: наркотики, любого рода средства пощекотать себе нервы, преступность. Как показывает новейший опыт, в этом наиболее привилегированные слои (в их избаловавшемся молодом поколении) сходятся с самыми ущемленными. Невелика разница, будет ли это дешевая бормотуха или дорогой героин. Таким образом, праздности, сделавшейся здесь возможной сама по себе, в утопии терпеть не следует по причине общественной опасности аномии, а, быть может, и коллективного помешательства@13. Очевидно, положиться на самопроизвольную потребность индивидуума в труде и его прихоти здесь никак нельзя. То, что она сделается "первой жизненной потребностью" (как провозглашает Маркс), есть в лучшем случае статистическое ожидание, относительная величина которого еще должна быть вычислена научной социальной психологией, если таковая будет там существовать.

Обладание хобби и занятие им как своей основной профессией будет, таким образом, первой заповедью общества в отношении индивидуума, его основным социальным долгом, и принуждение к нему выразится просто в том, что в зависимость от него будет поставлена выдача жизненных благ, заранее обеспеченное обладание которыми является наипервейшим условием досуга. "Кто не работает, пускай и не ест", сказано у Павла138*; "У кого нет хобби, пускай и не ест", – говорится здесь. "Можешь" превращается в "должен", что, разумеется, является благословением для государственных пенсионеров, приговоренных к тому, чтобы быть во всех отношениях лишь потребителями. Отсюда сразу же возникает и требование предъявить осуществляемую в рамках досуга деятельность (в противном случае лентяй мог бы от нее уклониться), например, через количество "продукта", чем бы он не являлся, и это есть следующее "quid" в ответ на общественное обеспечение. Здесь это "quid" распространяется уже и на расходы по самому хобби. Поскольку они могут быть значительными и в высшей степени различными в зависимости от разновидности хобби, требующего, вообще говоря, соответствующего инвентаря (обжиговая печь в гончарном деле, токарный станок в работах по металлу и пр.), рука общества, разумеется, должна сохранить за собой принятие решения о распределении хобби среди населения, а тем самым должна подталкивать к одним и отвращать от других, уже и так перенаселенных или излишне дорогостоящих. А тут уже начнется отбор желающих, так что вот мы и пришли к отбору дарований, психологическим тестам и консультациям, картотекам, словом, общественному распределению индивидуальных хобби@14. Между тем "желающие" – это еще благоприятный случай. Иным не удастся обнаружить в себе какого-то определенного предпочтения, а некоторые и вовсе не ощутят склонности к труду, и им надо будет "помочь", т. е. указать подобающее содержание досуга, чтоб в голову не лезли глупые мысли. Здесь возможны градации: от индивидуально-психологического ориентирования желающих (с построением индивидуальных карт личности начиная со школьной скамьи) через момент нажима или "обработки" в более тяжелых случаях до недвусмысленного приказания в отношении отказников. Кроме того, в круг задач этого руководящего аппарата войдет изобретение новых содержаний досуга: заманчивых, желательных, дозволенных, апробированных верховными учителями и опирающихся на всеохватную "идеологию"@15. Вот как на практике будет выглядеть то, что в прорицаниях Блоха предстает в следующем виде:

"С исчезновением государства и любого управления человеком управление и руководство со стороны учителей застанут достаточно свободы и досуга, чтобы возжелать полного содержания свободы. Чтобы дать человеческий ответ на донельзя обнажившийся вопрос досуга, на наконец обнаружившуюся с такой ясностью проблему как сущность ее все более конкретных содержаний" (P. H. 1086; выделено в оригинале).

Попробуем представить себе тысячерукую и тысячеочитую, прозирающую в сферы частной жизни бюрократию, которой будет здесь, как органу правящих учителей, невпроворот дел, так что она во всяком случае решит проблему занятости своей собственной, очень значительной в численном отношении части – тем, что будет занята ее разрешением для прочих частей. Вот что можем мы сказать относительно утопической свободы в досуге.

в) Утрата действительности и человеческого достоинства

Однако самое худшее здесь то, что все это нисколько не поможет, потому что все здесь лишь для видимости. Ибо таким вот образом занятых людей не сможет провести на этот счет никакая идеология: что все это не имеет никакого значения, что с таким же успехом без этого можно было бы обойтись, отложить на потом или схалтурить при исполнении, не нанося при этом никакого иного вреда, кроме дурной общественной репутации. Призрачность ирреальности нависает над всей этой суетой "как если бы", а с ней – невообразимое taedium vitae139*, первой жертвой которого падет радость даже от выбранного самостоятельно хобби. Никакой серьезный человек не в состоянии быть счастлив среди постоянной и столь прозрачной кажимости. Быть может, такие люди тогда и вообще не будут иметь такого уж большого веса, лишь бы было довольно не столь претенциозное в своих запросах на самоуважение большинство. Однако фиктивность существования должна деморализующим образом действовать на всех, потому что вместе с действительностью она отбирает у человека и его достоинство, так что довольство было бы здесь довольством низости. Тот, кому важно сегодня человеческое достоинство, именно из-за него должен не желать будущим людям такого довольства, а его страшиться.

Как это будет утрачено достоинство? Не читаем ли мы у Блоха как раз противоположное?

"Останется достаточно связанных с существованием забот, когда будет покончено с самыми жалкими среди них, а именно относящимися к заработку… Однако чем ловчее устроено общество экономически… тем в большей степени на первый план выступают подлинные несообразности бытия, те, что человека достойны"; и "…когда несообразности сделаются наконец-то чисто человеческими, достойными человека, т. е. будут касаться единственных поистине бытийственных забот" (P. H. 1072 и 1083; выделено мною).

Значит, "несообразности" борьбы с природой за существование и принуждения к труду ради жизни были человека недостойны? Даже те, с которыми сталкивались первобытный охотник, земледелец и сочинитель мифов? И ничто-то из перечисленного в хоре из "Антигоны", как "дивное" в человеке, его не достойно? Эскимос, прямо-таки выдирающий, как то велит ему нужда, у арктических льдов пищу для себя и своих близких – живет недостойно; тот же, кому в этом нет нужды, а он лишь "может себе это позволить", делает же это, чтобы позабавиться, или чтоб испытать себя, или чтобы покрыть себя славой, или чтоб исполнить общественную повинность – вот он-то и совершает нечто "достойное человека"? Финикийский мореплаватель, терпящий ради барыша солнечный зной и морской шквал, и страх перед неведомым, поджидающим его на чужих берегах, был в своей заботе о существовании жалок, а вот свободный от принуждения яхтсмен подлежит истинной заботе (одна из которых – как убить время)? Но ведь это все чистой воды чепуха, и, разумеется, так не думает и сам Блох. А думает он о более благородных бытийственных заботах, чем водный спорт, которые сохраняются, когда с жалкими заботами уже покончено, и об этом мы еще поговорим. Однако утрата реальности затрагивает также и их; и в любом случае остается утверждение о "низости" тех, с которыми "покончено". Однако именно в мнимом обмене достоинства на действительность с этим благородным упразднением и заключается решающая ошибка всей в целом утопической концепции, а именно та, что свобода начинается там, где прекращается необходимость (говоря словами Маркса: "Царство свободы… там, где прекращается труд, определяемый нуждой и внешней целесообразностью").

г) Нет свободы без необходимости: достоинство действительности

Так можно думать, лишь исходя из абсолютно превратного представления о сущности свободы. Напротив того, она состоит и живет в противоборстве с необходимостью: разумеется, также и в том, что ей в конечном итоге удалось у необходимости отвоевать и наполнить при этом своим собственным содержанием, однако еще в большей степени и в первую очередь – в самом отвоевании, со всей его мукой и вечно половинчатым успехом. Выделение свободы из царства необходимости лишает ее предмета, вне его она становится такой же ничтожной, как сила без сопротивления. Пустая свобода, как и пустая сила, снимает сама себя – и подлинный интерес к предпринимаемому тем не менее действию. При таких обстоятельствах можно весьма красочно представить себе страстную тоску по таким ситуациям, когда "дело" вдруг становится "нешуточным": по землетрясению, наводнению, пожару, когда надо не ударить в грязь лицом и можно показать, из какого теста ты сделан, когда решительные отличаются от растерянных, храбрые от трусов, склонные к самопожертвованию от эгоистов, когда мобилизуется пробужденное опасностью чувство солидарности. А когда природа скуповата на катастрофы, их место может занять творение человека – война. У тех, кому достаточно лет, сохранилось в памяти злополучное воодушевление, с которым приветствовала первую мировую войну молодежь материально обеспеченной буржуазии (что относится к моим воспоминаниям о Германии); там ей и вправду пришлось вдоволь наглотаться смертельной серьезности – куда больше, чем хотелось. Так и голод по недостающей действительности может пойти по ложному пути; в случае, если все прочие каналы закрыты – вплоть до преступления, где дело также, на свой лад "становится нешуточным". Во всяком случае, никакое лучезарное предвидение неспособно уверить нас в том, как же на деле будет выглядеть ""раскрепощение богатств человеческой натуры", расцветающее на почве побежденной необходимости" (P. H. 1086); мы не можем знать, что поднимется с ним из глубин человеческого сердца, именно необходимостью и удерживаемого в затворенном состоянии.

Однако останемся в пределах совершенно никак не связанной с насилием судьбы человеческого достоинства среди призрачно-деятельного досуга утопического рая, даже при том, что его мир не будет возмущен такими прихотями человеческого сердца. Ведь и безмятежная смерть достоинства – не меньшая катастрофа. С серьезностью действительности, являющейся всегда еще и необходимостью, исчезает и достоинство, отличающее человека именно в его отношении к действительно-необходимому. Игра в качестве жизненного призвания, бесконечно далекая от того, чтобы представить собой нечто достойное человека, отлучает его от достоинства. Иначе говоря, нет никакого "царства свободы" вне царства необходимости! Оба они, свобода и достоинство, оказываются в утопии не столько обретенными, сколько утраченными, поскольку основное занятие ее досуга должно состоять в хобби. И даже отвлекаясь от этого незримо-нравственного аспекта, также и на практике, чисто психологически утопия должна в конце концов отказать как система фиктивного привлечения к труду: иллюзорная деятельность так же слабо защищает от аномии или отчаяния, как и бездеятельность, и уже ради человека мы должны записать это, почти как утешение, ему в актив.