3. Долговременное веление энергосберегающей экономики и налагаемое им на утопию вето

а) Прогресс с оглядкой

И все-таки, разумеется (чего бы меньше всего хотелось, так это чтобы нас здесь превратно поняли!), освоение энергии ядерного синтеза в мирных целях было бы в высшей степени желательным подарком, и лишь от нас зависит, чтобы он не обратился даром данайцев. Толковать что-либо из вышесказанного как отговоры от данной разновидности технического прогресса или от прогресса вообще было бы неправильно, пускай даже опасность, создаваемая мощью, которой он наделяет человеческие алчность и близорукость (да и самую нужду) является сквозной темой в исполняемой нами мелодии. Ядерный синтез, если бы он был нам когда-либо дарован, мог бы навсегда решить энергетическую проблему. Вот только подарком этим надо было бы воспользоваться мудро и с умеренностью, исходя при этом из глобальной ответственности, а не грандиозной глобальной надежды. В случае возможности наступления embarras de richesse127* следовало бы для начала еще подсчитать, где пролегает естественная граница или начинается критически опасный ведущий к ней порог. Однако еще задолго до этого надо было бы проделать то же самое в отношении факторов, актуальных уже теперь, которых мы частью коснулись (как биохимическое самочувствие почвы и вод, планетарный кислородный баланс и т. д.), чьи пороговые значения лучше предугадать, чем столкнуться с фактом их наступления. Для всего этого необходима новая наука, которая приняла бы в учет колоссальную усложненность всех этих взаимозависимостей. Поскольку надежности проекций в будущее хватает лишь досюда, осторожность (особенно с учетом необратимости многих запускаемых процессов) является здесь лучшим уделом храбрости и в любом случае – велением ответственности: быть может, навсегда, а именно в том, вполне вероятном случае, что такая наука будет вечно заведомо превосходить по предъявляемым ею требованиям все реальные технические мощности в отношении полноты данных и уж подавно – обсчитываемости их совокупности. Ненадежность может оказаться здесь нашей неизменной судьбой, что влечет за собой последствия для нравственности.

б) Скромность целей против нескромности утопии

Предположения, особенно с негативной стороны, позволительно строить уже теперь. Прежде всего вызывает сомнения, чтобы уже нынешние 4,2 миллиарда человек могли жить хотя бы приближаясь к стилю развитых стран, т. е. с душевым потреблением энергии современного европейско-американского мира, и это не сопровождалось бы долговременными роковыми последствиями для окружающей среды. (Разумеется, при использовании традиционных источников энергии это невозможно однозначно.) Реалистичным было бы, однако, задавать этот вопрос применительно не к этой величине, но к тому минимальному уровню, на котором удастся демографически (причем мирными средствами!) стабилизировать численность населения мира, т. е. довести его прирост до нуля, что на отстоянии в одно-два поколения от настоящего момента составит цифру, в два-три раза большую нынешней. (По крайней мере столько же времени должно было бы занять и учреждение утопии.) А в отношении населения такой величины я отважусь сделать предсказание, что оно ни в коем случае, будь то с ожидаемым источником энергии или без него, не сможет – без наступления отрицательных последствий – длительное время хотя бы отдаленно подражать нынешнему примеру расточительствующего мирового меньшинства (общества которого сами еще далеко отстоят от утопии). Этот, так сказать, абсолютный источник энергии, если бы он оказался доступен, был бы вполне в состоянии уберечь наше потомство от страданий экономического спада и раз навсегда обеспечить определенную в разумных пределах глобальную потребность. Однако его потенциальная неисчерпаемость оказалась бы чреватой искушением, даже пьянящим соблазном пуститься в преследование рискованных целей, и уж по меньшей мере – беззаботностью, а от этого должна своевременно предостеречь скудноватая проза разума, подкрепленная пафосом ответственности (если же не им, то не столь благородным голосом страха). Стоит поразмыслить о том, что раскрытие тайны атома, этот величайший научно-практический прорыв во всей истории физики, содержит в потенциале своего дара одновременно и спасение и уничтожение человечества, причем уничтожение даже не вследствие разрушительного пользования даром, но также и в его созидательном, мирном и продуктивном использовании. А здесь-то голосу, предписывающему осторожность в отдаленном результате, заглушаемому благодатным успехом результата ближайшего, приходится куда тяжелее, чем в случае военного и внезапного использования, где на помощь ему приходит всеобщий неприкрытый страх. Призыв к "скромным" целям делается первым нашим долгом именно по причине грандиозности умений, в какой бы диссонанс он с ними ни вступал. И уж во всяком случае утопию, нескромную цель par excellence128*, следует отмести с порога, причем в большей степени уже потому, что к катастрофе ведет само стремление к ней, чем оттого, что она не в состоянии просуществовать сколько-нибудь продолжительное время.

в) Почему за доказательством внешней невозможности должна последовать еще и внутренняя критика идеала

Здесь можно было бы сказать, что испытание внутренней ценности, самой по себе справедливости утопического идеала, делается излишним, поскольку его осуществление уже и без того исключается внешним non datur129*. Однако его все-таки недостаточно. Ибо, во-первых, не следует упускать из виду, что при одном условии предусматриваемое идеалом состояние все же осуществимо и чисто "материально" жизнеспособно: при удерживаемом на достаточно низком уровне и соответственно уменьшенном численности людей! Если не страшиться необходимых для этого чудовищных насильственных средств, поверх гор неисчислимых трупов устраненных людей вполне можно было бы возвести остров блаженных для "немногих избранных". В данный момент я не приписываю никому из прежних и нынешних апостолов утопии таких бесчеловечных намерений. С другой стороны, не следует недооценивать возможность того, к чему может привести величайшее благо и неограниченная вера в него. Уже в абсолютно неутопических целях может понадобиться проведение целого ряда сомнительных, тиранских мер в демографической области – просто чтобы предотвратить наступление худшего. Что же говорить о случае, когда безмерно возвышенная цель сообщает таким мерам благородный вид приуготовления! При добросовестной убежденности, что все существующее в любом случае насквозь гнило, да и вообще может рассматриваться лишь в качестве колыбели для настающего, лучшего, истинного, верующий может счесть допустимым решиться на что угодно, тем более, что уже и без того предусматриваемая (как необходимая для реализации утопии) и заранее получившая одобрение диктатура сама по себе побуждает к крайним средствам. Тотальное насилие делает их возможными в любом случае; самоутверждение может склонить к ним ортодоксальное руководство постепенно, шаг за шагом; а догмат веры сохраняет чистой совесть: все, мол, делается во благо. Словом, утопическая вера, когда она представляет собой нечто большее, чем просто мечта (а в марксистском реализме это есть ее первый высказываемый о себе предикат), подводит к фанатизму со всей его склонностью к беспощадности. Надеемся, нам нет нужды приводить примеры из списка зверств истории, истории как религии, так и атеизма.

Во-вторых, сюда добавляется еще то, что желание, вооруженное мощью учения, может представить оценку, даваемую фактам и возможностям, в определенном свете: неполная надежность даже научных прогнозов может быть истолкована верой в свою пользу, т. е. сделать ставку на оставленный незнанием зазор "а может, и не так". Более того, вера способна заподозрить даже саму науку, представляющую такие нежелательные прогнозы, в прислужничестве классовому врагу: мол, наша истинная наука прочтет текст действительности иначе. Также и здесь, надеемся, в примерах необходимости нет.

Однако это еще не все, и в этом – даже не самая главная причина, почему мы еще не склонны завершить свою проверку. Помимо опасности неомрачаемой никаким скептицизмом веры остается еще опасность со стороны разочарованных, т. е. опасность отчаяния, возникающего, когда пробудившемуся скепсису открывается лишь внешняя недоступность, но не внутренняя ошибочность идеала. Ибо истинность идеала, если он ею обладает, объявляет недостойным человека всякое состояние, лишенное этого идеала. А нехорошо ведь, когда, в условиях навязанной нам трезвости, будешь приступать к тому, чем человеку должно жить, с ненавистью, когда будешь презирать то, что здесь возможно улучшить, и не будешь верить в ценность того, на что все же делает человека способным condition humaine. Да, это нехорошо и неправильно, это пагубно с нравственной и созерцательной точки зрения, когда все дело представляется так, словно природа, родительница человека, отобрала у него первородное право, а в природном порядке усматривается его коварный недруг, намеренно утаивающий от него его подлинное человеческое бытие. Ощущение нехватки "подлинности" может возникать уже лишь по одной этой причине. Отсюда и возникает наша философско-нравственно-метафизическая заинтересованность при нижеследующей проверке. И последнее: мы обязаны ею идеалу, как видению великих и милосердных умов, не сознававших таящейся в нем безжалостности, уже ради самих себя.

Б. Второй шаг: сказка, сделанная былью, или о желательности утопии

Проверка самогó утопического идеала (а не его осуществимости) имеет дело с двумя моментами: его положительным содержанием, в той мере, в какой он, хотя бы формально, намечен, и его негативным фоном, а именно учением о том, что предшествовавшая история еще не выявила человека в его истинном виде. Фон относится к идеалу потому, что предписывает ему, что его человеческий плод следует представлять не в образе лучшего в предшествовавшем ("дочеловеческом") человеческом элементе, но он должен явиться чем-то совершенно новым качественно. Правда, на деле это неосуществимо уже в плане идейном, а если воспринимать дословно, просто абсурдно, однако в качестве регулятивной идеи за этим сохраняется значение в логике и в патетике утопической аргументации. К фону относится также принадлежащая Эрнсту Блоху четкая онтология "еще не", и мы еще убедимся, что ее философская критика в большей степени касается самой сути дела, чем критика мечтательно предвкушаемого "уже да" окончательного осуществления. В этой последовательности мы и рассматриваем тот и другой моменты, положительное содержание и негативный фон идеала.