2. Бесклассовое общество как условие прихода подлинного человека

В этом отношении у марксизма есть преимущество, которым обладают перед надеждой визионера всякая политическая концепция и всякое деяние: ему известен путь к условиям возникновения высшего или истинного человека. Путем является революция, совокупностью условий – бесклассовое общество. Здесь кроется предпосылка, отличающая марксизм от Ницше (и от большинства классических философов) и в то же время разделяемая им с большинством исповеданий прогресса: что человек в основе своей "хорош" и лишь обстоятельства делают его дурным; поэтому для того, чтобы его сущностная благость сделалась также и актуальной, он нуждается лишь в надлежащих обстоятельствах. Или, что выливается на практике в то же самое, человек есть продукт обстоятельств, и хорошие обстоятельства произведут на свет именно хорошего человека. И в первом, и во втором случае то, хорош или дурен человек, является функцией хороших или дурных обстоятельств. По крайней мере одной из сторон прогресса всегда является устранение помех. В соответствии с этим, по марксизму, до настоящего времени обстоятельства (а именно, классовое общество и классовая борьба) хорошими никогда не бывали; а значит, не был хорош и человек; и потому лишь бесклассовое общество приведет с собой хорошего человека. Вот "утопия" в сущности марксизма. Однако слово "хорош" можно понимать в двух смыслах: как благость характера и поведения, т. е. нравственное качество; и как созидательность в смысле надэкономических ценностей (ибо экономические образуют собой лишь условие) и их благость, т. е. культурное качество. В соответствии с гипотезой, бесклассовое общество должно превзойти все прежние общества по обоим показателям, если это окажется возможно, но уж по крайней мере по одному из них – точно; лишь оно и выявит впервые истинный человеческий потенциал. Что это может означать?

а) Культурное превосходство бесклассового общества?

Что касается "культурного" как такового, мы снова возвращаемся к загадке Ницше: будут ли там появляться еще большие гении? Будет ли их больше? Будут ли они счастливее? Более благодетельными для общества? Об условиях для этого мы просто-напросто ничего не знаем. Что касается "больше", то возможно, что многие в обыкновенных условиях задавленные бедностью таланты смогли бы там развиться, и это было бы преимуществом. С другой стороны, многое может оказаться подавленным ужесточившейся общественной цензурой, и каким окажется результат, предсказать невозможно. Еще менее возможно что-то утверждать о качестве. В любом случае насчет тайны "гения" нам было бы лучше помолчать: очевидно, польза есть последнее, чего следовало бы от него ожидать.

Если оставить индивидуальности в стороне, то следует ли от этого общества, как целого, ожидать более великого искусства, чем то, каким одарило нас какое-либо из обществ темной предыстории? Более воспитанного – возможно. Еще более исполинской науки? Более тесно ориентированной на общественную пользу – возможно. Да и само это "возможно" говорится очень и очень предварительно. На самом деле мы опять-таки ничего не знаем об условиях творчества, будь то коллективное или индивидуальное; как не знаем хоть чего-то содержательного о том, где и как, в каком обществе и в какую эпоху, возникает, например, не заурядное искусство, а великое. В чем мы можем быть убеждены, так это в более частом выпадании посредственности, будь то в бесклассовом обществе или любом другом. Уклон в ту или другую сторону может возникать в зависимости от того, кому достаются бóльшие награды – исключениям или конформистскому следованию правилам. Но даже и в таком случае результат неоднозначен: лишь бы только неординарное подавлялось не слишком сильно. Однако мы можем быть вполне готовы расплатиться за более справедливый и менее обезображенный человеческим страданием порядок культурным блеском и завлекательностью, если их сопровождают такие отрицательные попутчики. Вполне надлежащим может быть сочтено, что ради большей порядочности придется мириться с перспективой засилья пошлости; и определенное "да" или "нет" такой перспективе есть проявление нравственной ориентации по всему этому вопросу, вместо ребяческого желания (= утопия) получить все сразу. Однако если предпочтение при этом, быть может, истребованном силой выборе будет отдано нравственному аспекту, следует четко видеть разницу между его непосредственным требованием, значимым само по себе, и связывающимися с его реализацией для самой морали, "утопическими" уже в сфере нравственности, надеждами. Такие надежды – а именно на появление нравственно "лучшего" человека вообще – являются, однако, ядром идеала, за который надо будет сполна заплатить указанную цену. Но как обстоит дело с этим?

б) Нравственное превосходство граждан бесклассового общества?

Тут все строится главным образом на предпосылке "благости" как функции обстоятельств, и надо сказать, в вопросах культурного творчества предпосылка эта ощущает себя куда менее уверенно, чем в вопросах нравственного устройства общества. Следует сразу же признать, что при справедливом, не таком неравномерном распределении жизненных благ, как его в намерении и по ожиданиям приносит с собой обобществленный порядок хозяйствования, отпадают многие побуждения к насилию, жестокости, зависти, алчности, обману и прочему, так что, возможно, здесь в отношениях между людьми воцарится более миролюбивое, если не сказать братское умонастроение – в сравнении с немилосердным механизмом конкуренции, где "последнего собаки кусают". Поскольку нужды более не будет, наверняка должны стать более редкими порождаемые нуждой преступления и пороки. Неясно, какие другие побуждения или поводы для подлости придут на их место. (В голову тут же приходит политическое честолюбие.) Придется здесь положиться на человеческую природу, ее уязвимость или изобретательность. Однако ей не следует останавливаться перед устранением тех поводов, которые предоставляют такую возможность, таких, одно существование которых оскорбляет чувство. Но как бы ни выглядел окончательный расклад, относительно самой идеи того, что при исчезновении определенных побуждений к противоположному люди вообще сделаются в неизвестной прежде степени дружелюбными, независтливыми, справедливыми, дружными, даже любящими друг друга, что они все сразу вберут в свое существо институционно оформленную, так сказать, "объективную" этику и примутся независимо друг от друга в ней практиковаться, так что государство будет состоять только из людей добродетельных, – относительно этой идеи, говорю я, ясно, что ни один здравый человек не в состоянии всему этому поверить всерьез. Впрочем, не верит этому и социалистическое государство, что доказывает основательная организация его системы полиции и осведомителей. "Социалистический человек", быть может, во многих отношениях имеющий лучшие позиции, чем тот, который сражается за себя сам, все же может быть, в соответствии со всеми возможными критериями, хорошим или плохим человеком. То, что определенные социальные извиняющие обстоятельства отпадают и вина тем самым делается более однозначной, может быть лишь преимуществом с этической точки зрения. Однако пока существует соблазн, а уж об этом человеческое сердце (как следует, скажу я, надеяться) позаботится, будет упрямо выявляться тот факт, что люди это люди, а не ангелы. Мы почти что стыдимся об этом говорить. Но почему?

в) Материальное благополучие как каузальное условие марксистской утопии

Это происходит с нами из-за опасной силы иного соблазна: самой утопии! Общие связанные с ним опасности, например, искушение впасть в немилосердие при попытке реализации утопии, сейчас нас не касаются. Специфическая опасность этого соблазна, в связи с нашей темой, состоит в том, что он, в соответствии со своими каузальными условиями, должен избегать бедности и искать если не изобилия, то по крайней мере создающей чувство удовлетворения полноты физического существования. Материализм его онтологической гипотезы делает материальное благосостояние непременной предпосылкой для освобождения истинного человеческого потенциала, к чему устремляется этот соблазн: если не целью, то непременным средством для ее достижения. Таким образом, преследование полноты с помощью техники, поверх и дополнительно к уже и без того действующим в том же направлении, разделяемым с капитализмом, так сказать, вульгарным побуждениям, становится высшим долгом служителей утопии: это требует реализация истинного человека. И здесь надо сказать две вещи, произносить которые не доставляет удовольствия никому. Первое: сегодня мы просто не можем себе позволить утопии на таких условиях. Второе: такая утопия, кроме того, является ложным идеалом сама по себе.