3. Нарушение человеком симбиотического равновесия

Лишь после того, как мышление одержало верх, вследствие чего смогла обрести мощь техническая цивилизация, одна жизненная форма, "человек", оказалась в состоянии угрожать всем остальным (а тем самым – и себе самой). Невозможно измыслить бóльшую авантюру, чем та, в которую пустилась "природа", дав появиться человеку, и этим одним опровергается всякое аристотелевское представление о служащей самой себе и интегрирующей себя в целое телеологии природы в целом (physis), о чем, впрочем, Аристотель не мог и догадываться. В его представлении из природы выламывался теоретический человеческий разум, однако, разумеется, своим созерцанием он не мог нанести ей вреда95*. Эманципировавшийся практический интеллект, породивший "науку", наследие интеллекта теоретического, противостоит природе не только в своем мышлении, но и в своем деянии так, что это более несовместимо с бессознательным функционированием целого. Через человека природа стронула с места сама себя, и лишь в его нравственности (наделение его ею, как и все прочее, мы также вправе записать на ее счет) она оставила открытой возможность для ненадежного выравнивания потрясенной надежности саморегулирования. Что-то пугающее есть в том, что всей природе приходится теперь от этого зависеть; или, выражаясь скромнее, пугает то, что от этого зависит такая большая часть ее видимой человеку судьбы. По временны$м эволюционным меркам и даже куда более ограниченным – истории самого человека – этот переворот в судьбе природы случился почти внезапно. Его возможность была заложена уже в самóй сути независимых от природы знания и воли, появившихся в мире вместе с человеком, однако действительное его наступление зрело постепенно – и внезапно свершилось. В настоящем столетии был достигнут долго подготовлявшийся момент, когда опасность сделалась явной и критической. Сила в соединении с разумом приводит к ответственности уже сама по себе. Это было изначально ясно для межчеловеческой области. То, что теперь ответственность простирается за эти пределы, на состояние биосферы и будущее выживание человеческого вида, задается уже самим распространением силы человека на эти предметы, силы, представляющей собой прежде всего силу разрушения. Сила и опасность делают очевидной обязанность, которая вследствие лишенной возможности выбора солидарности со всем прочим без какого-то особого согласия с нашей стороны распространяется с собственного бытия на общее.

4. Опасность устанавливает "нет" небытию в качестве первичной обязанности

Повторим еще раз: обязанность, о которой мы здесь говорим, возникла лишь с угрозой тому, о чем здесь идет речь. Говорить о чем-либо в таком роде прежде не имело никакого смысла. И вдруг, как бы озаренное молнией исходящей со стороны человека угрозы, нам открылось все то, что рассматривалось прежде как простая данность, само собой разумеющаяся, никогда не попадающая в сферу деятельности: то, что существует человек, что существует жизнь, что существует мир для них. И вот, в этом новом свете является новая обязанность. Рожденная угрозой, она неизбежно навязывает нам прежде всего этику сохранения, поддержания, сбережения, а не этику прогресса и совершенствования. Несмотря на такую скромность целей, ее заповеди могут оказаться достаточно тягостными, возможно, предусматривающими даже большую жертвенность, чем все те, что прежде служили улучшению человеческой участи. В начале предыдущей главы мы сказали, что человек, этот уже не просто продолжатель, но также и потенциальный разрушитель целесообразной работы природы, должен своей волей воспринять ее общее "да" и возложить на свои умения "нет" небытию. Негативная мощь свободы влечет за собой то, что как право, так и его отсутствие исходят из положительного долженствования. Это – лишь начало нравственности и его, разумеется, недостаточно для положительного учения об обязанностях. К счастью для нашего теоретического предприятия и к несчастью для нашего теперешнего положения, нам нет необходимости пускаться в рассуждения на темы теории bonum humanum96* и "лучшего человека", которые следовало бы вывести из познания его сущности. В настоящий момент все работы над "человеком в собственном смысле слова" отступают на задний план перед спасением просто предпосылки этого, а именно существования человечества в среде пригодной для него природы. Перед лицом характерной для нынешнего всемирно-исторического момента тотальной опасности мы оказываемся отброшенными от неизменно открытого вопроса о том, кем должен быть человек, к той первой, неизменно уже лежащей в его основе, однако до сих пор никогда не становившейся актуальной заповеди, что он должен быть, и, разумеется, быть как человек. Этим "как" сущность человека, постольку, поскольку мы о ней знаем или догадываемся, включается в императив "что" – как последнее основание его безусловности: тем самым мы оберегаем исполнение императива от той опасности, что в бездне его жертвы исчезнет и сама онтологическая санкция, так что бытийно спасенное существование окажется уже не человеческим. При жестокости той жертвы, которая может потребоваться, это, возможно, будет самым рискованным моментом этики выживания, которая теперь на нас возлагается и относительно которой мы будем еще много говорить: вот уж подлинно узкий, проходящий между двумя безднами гребень, на котором средства могут разрушить самую цель. По этому гребню и следует нам идти в зыбком свете нашего знания, при почтительном отношении к тому, что сделал из себя человек на протяжении тысячелетий своих культурных трудов. Однако то, о чем здесь идет речь, не есть закрепление навек определенного человеческого образа или его создание, но прежде всего сохранение открытым горизонта возможности, которая в случае человека задается уже существованием вида как такового, и которая (как следует нам верить, согласно обетованию "образа Божия") будет все вновь и вновь предоставлять человеческой сущности шансы. Итак, отныне и впредь до изменения обстоятельств этика чрезвычайного положения должна в коллективном деянии перевоплотить становящееся обязанностью человека перед лицом совокупности вещей "да" бытию – в "нет" небытию, и прежде всего в "нет" небытию человека.